Книги, рекомендуемые феминистками

Её мама вышла на пенсию и переехала вместе с папой в Воклюз, на лоно природы. У них очаровательный деревенский дом с садом, во дворе шелковица, олива и олеандры. Они посещают сельские праздники, играют в теннис, прогуливаются по лесам — не жизнь, а рай. Родители очень любят друг друга.

Однако мама что-то плоховато себя чувствует. И то сказать, возраст! Уже к семидесяти идёт. Жалуется мама на гинекологические проблемы, на тревогу, бессонницу. Невролог назначил успокоительное, потом ещё какое-то успокоительное... Мама плохо спит по ночам, но может выпасть из реальности днем, смотреть в одну точку. Случаются провалы в памяти. Папа говорит, мама стала до смешного подозрительна, спросила однажды: «Не подсыпал ли ты мне чего-нибудь, Доминик?»

Доминик все отрицал, конечно. Тем не менее он регулярно подсыпал жене в еду и питье наркотики, а затем в милом доме на природе начиналось действо, о котором даже говорить непристойно: групповые изнасилования женщины, находящейся в бессознательном состоянии. Знакомые, незнакомые, ноунеймы с интернет-форумов, больные всеми болезнями, включая ВИЧ, Дирижировал издевательствами муж, Доминик Пелико.

Дело Жизель Пелико всколыхнуло всю Европу. Под носом у правоохранительных органов годами творилось черт-те что: возраст обвиняемых составляет от 25 до 72 лет, и они представляют разные слои общества: пожарный, ИТ-специалист, журналист, медбрат, сантехник, тюремный охранник и водитель грузовика. У многих есть семьи и дети... [Из Википедии] Список сообщников, приведённый в конце книги, поистине удручает. По крайней мере один уголовник является учеником мсье Пелико — наставник приезжал тренировать ученика в области изнасилований. Вылезло дело о попытке изнасилования двадцатилетней давности, и Пелико признал себя виновным.

А знаете, как дело вышло на чистую воду? Доминика Пелико поймали в супермаркете — при помощи специального оборудования фотографировал женщин, «заглядывая» им под подолы. И жернова правосудия замололи медленно, но мелко.

Преступник пишет из заключения:

Конец года сулит мне лишь печаль, но я все же надеюсь, что моя любимая справится со всеми трудностями. Я от всей души желаю ей этого. Пусть она и подала на развод, я по-прежнему люблю ее, и здесь, в неволе, я осознал это еще глубже. Она – святая, моя вечная любовь, которую я не сумел сберечь.

Но что мы все о преступнике да о преступнике? Давайте поговорим о других людях. О жене — жертве преступлений, которые и оправдать не получается: крадут — с голоду, убивают — в аффекте, но это... это... О его маленьких внуках, которые пока ничего не знают — а как, какими словами им объяснить? Слов-то таких не придумали. О его дочери Каролин Дарьен [Caroline Darian] в психиатрическом учреждении с нервным срывом. Она и написала ту книгу, которую я сейчас читаю: она называется «Он просил говорить шёпотом. Громкое дело о тихом насилии в семье Пелико», Во французских городах появились граффити с портретом Жизель Пелико и подписью: M'endors pas, «не успокаивайте меня», и также «не усыпляйте меня лекарствами».

Не успокаивайте нас. Мы хотим знать и видеть, что с нами происходит. Расследование ещё идёт. Завтра придут к кому-то и скажут: вы знаете, ваш отец, ваш брат, ваш муж... Не успокаивайте нас.

P. S. : любопытно, что в русском издании все названия сильнодействующих средств запиканы чёрными квадратиками. Чтобы никто не использовал как инструкцию.

Восприятие психического здоровья и психических заболеваний сильно отличается от того, каким оно было во времена существования ранних цивилизаций, и продолжает развиваться по мере накопления знаний и понимания психики человечества. Следовательно, термин “безумие” — это всего лишь искаженное представление о постоянно меняющихся, колеблющихся социальных ценностях. Столетиями концепция безумия отражала социальную, культурную и интеллектуальную структуру общества, а также образ мышления каждой эпохи, на чем я и делаю акцент в этой книге.

Моника-Мария Штапельберг

.

Более провокационной обложки для книги об истории психиатрии невозможно себе и представить. На картине XV столетия, приписываемой Иерониму Босху, хирург-шарлатан подвергает кричащего от боли пациента мучительной и бессмысленной операции — удалению так называемого камня глупости. Чаще всего за этот таинственный камень принимали жировик или другую доброкачественную опухоль, расположенную на голове. Врач проводит процедуру не без маэстрии, ина открытом воздухе, чтобы все могли любоваться его искусством. Однако вместо шляпы самозваный медикус надел... металлическую воронку. Уж не является ли сам хирург кандидатом на извлечение камня глупости? Во всяком случае, физиономии монаха и полумонахини-бегинки, наблюдающих за операцией, с книжкой на макушке выражают беспримесный скептицизм. А на горизонте виднеются орудия смертной казни: колесо и виселица...

«Камень глупости: всемирная история безумия» [The Stone of Folly: Glimpses into the History of Madness] Моники-Марии Штапельберг [Monica-Maria Stapelberg], специалисту по истории суеверий, посвящён драматичнейшей области познания — психиатрии. В надежде помочь страждущим медики прошлого действовали как слепые хирурги, покушаясь на самые основы врачебной этики и разрушая все, что следовало бы заботливо сохранять. Связывание, избиения, кропвопускание, прижигание раскаленным железом, ледяные ванны, приём ядов, сложные и унизительные ритуалы экзорцизма — что только ни шло в ход. И нетрудно догадаться, что в большинстве случаев надежды на улучшение оказывались напрасны. Совсем недавно в историческом масштабе Нобелевскую премию получил португальский врач Эгаш Мониж за ныне запрещенную процедуру лоботомии. Что характерно, и в те просвещенные по сравнению с босховским средневековьем времена «исправлению» и «спасению» чаще подверглась женская психика, нежели мужская.

На русском языке «Камень глупости» представляет издательство «Колибри» в серии «Библиотека повседневности», за что великое спасибо. Такие книги сейчас нужны.

В продолжение вчерашнего вечера ужасов хочу признаться, что сама начиталась на ночь глядя тихого хоррора и передо мной выбор: либо клацать вставными зубами под тёплым пледом, либо анализировать. Выбираю второе. «Обещай, что никому не скажешь» [Promise Not to Tell] Дженнифер Макмахон [Jennifer McMahon] издавалась в серии «Саспенс нового поколения» и сулила приятнейшее из времяпрепровождений: мрачный детектив среди чарующих пейзажей штата Вермонт и в антураже коммуны хиппи. Книги о коммунах, как мемуарные, так и художественные, сейчас не в диковинку. Даже у молодёжи возвращается интерес к этой форме общественного устройства. Впрочем, Кейт, школьная медсестра, недавно разменявшая пятый десяток, возвращается в родную общину Новая Надежда не за надеждой и не ради ностальгии. Её мать больна болезнью Альцгеймера, агрессивна, не в состоянии себя обслуживать. И ещё случился пожар...



Собственно, роман чётко распадается на две части. Первая — о том, как Кейт безуспешно пытается смириться и справиться с заболеванием матери, вторая — о том, что самые безумные идеи оказались правдой и разрушающаяся психика Птицы Джинни действительно стала игралищем потусторонних сил. Казалось бы, вторая часть должна быть страшнее. А страшнее первая.

Рейвен проигнорировала этот вопрос. Она открыла банку консервов и вывалила содержимое в миску Мэгпай на кухонной стойке. Кошка с урчанием пританцовывала у её ног. Тут мать быстро наклонилась и ткнулась лицом в кошачью миску. Она вцепилась в тунца и откусила хороший кусок, прежде чем Рейвен оттащила её.
— Я сделаю тебе сэндвич, Джин. А теперь иди и сядь. — В её голосе звучали резкие, почти враждебные нотки, и это стало для меня неожиданностью. Она ухватилась за стойку и с шумом выдохнула.
Мать повернулась ко мне.
— Они морят меня голодом, — сказала она. Я молча смотрела на неё. К её лицу прилипли кусочки тунца.
— Я тебя знаю, — с улыбкой добавила она.

Мама забыла все телефонные номера. Мама разучилась готовить. Маму запирают по ночам на латунный навесной замок. Маму лечат настоем валерьяны (хиппи же!) и галоперидолом с лоразепамом (научный прогресс же!) Мама дерётся и кусается. Никакие потусторонние силы, как ни старались — а они старались, конкуренции этому обыденному кошмару не составили. Кейт терзается чувством вины за события тридцатилетней давности, за школьную травлю, считает себя предательницей. Но разве все мы не преданы своей крайней ограниченностью в пространстве и времени?

Я никогда не верила в загробную жизнь, но если бы мне пришлось выдумать для себя ад, это выглядело бы примерно так: я была бы вынуждена снова и снова переживать худшие моменты своей жизни, не в силах повлиять на исход событий.

Тема хиппи в романе не случайна, не просто для красоты и экзотики. Провинциальный городок так и не принял до конца гостей-коммунаров, считал их лживыми, лицемерными, опасными — и что же? Оказался стопроцентно прав! В сущности, Делорес, девочку из семьи люмпенов, Делорес, с которой всё это началось, можно сравнить с американской глубинкой, воспетой нынешним вице-президентом США в «Элегии хиллбилли». Да, она неумытая, малограмотная, осквернённая и растоптанная, но она играет в шерифа и его помощника, она верует в справедливость. Да, у неё ноль перспектив. Но она живёт.

[Осторожно! Спойлер!]Гибнет Делорес тогда, когда просветлённый волосатый мессия решает её спасти во имя любви.

Если «Обещай, что никому не скажешь» — детектив, то это детектив слабенький. Если хоррор, то хоррор неравномерный, и первая часть лучше второй. Если мистика — то более чем своеобразная мистика, что называется, на любителя. Но расставание с иллюзиями общественного переустройства, чистой и доброй жизни на лоне природы уже само по себе достаточно ценно, чтобы сделать его лейтмотивом книги. Кейт прощается не с матерью и своим прошлым. Она прощается с мечтой об утопии.

— Что это за место? — спросила я, когда перевела дух.
— Когда-то здесь была стоянка для охотников на оленей, — ответил Ник. — Её построил дед, а папа все просрал.

Предыдущие посты о книге: https://fem-books.livejournal.com/1278776.html
https://fem-books.livejournal.com/1302498.html

«Женщины в бою» [Kvinnor i strid]
Анна Ларсдоттер [Anna Larsdotter]
ISBN: 978-5-89059-578-2
Издательство Ивана Лимбаха, 2025

В традиционной военной историографии женщины часто остаются незаметными, а их участию в военных действиях мало уделяется внимание. Женщины и война в истории, казалось бы, идут разными дорогами.
В книге "Женщины в бою" Анна Ларсдоттер восполняет этот пробел, рассказывая о женщинах-участницах войн XVII - XX вв. Живой и точный рассказ обнаруживает их в роли солдат, лётчиц, снайперов и медработников. Некоторым из них приходилось подменять свою личность, представая мужчинами, чтобы принять участие в боевых действиях. Одни делали это ради заработка, другие стремились к свободе и приключениям.
В этих увлекательных портретах, среди которых прикидывающаяся мужчиной солдат английской армии Ханна Снелл, икона борьбы с рабством Харриет Табман, медсестра и капитан сербской армии Флора Сандес и ветеран вьетнамской войны Линда Ван Девантер, Анна Ларсдоттер показывает, как её героини бросали вызов гендерным стереотипам.
Эта книга открывает новый, оригинальный взгляд на военную историю и показывает, что женщины всегда были её неотъемлемой частью.



Когда Флора Сандес и её соратницы из Шотландских женских госпиталей предложили Британскому военному министерству бесплатные мобильные медицинские бригады во время Первой мировой войны, ответ был: «Дорогая госпожа, идите домой и сидите смирно. Никаких нижних юбок!» Однако союзники Великобритании, такие как Сербия, с благодарностью приняли помощь.

Дорогие подруги!

Я помню, тут несколько лет назад пробегала книга - записки медсестры на аутсорсе из Италии (Испании?). Хочу вспомнить название (в голову лезет только "Вызовите акушерку", но это, конечно, не то).

Продолжаю знакомиться с творчеством аргентинско-чилийской детской писательницы Каролы Мартинес Арройо [Carola Martinez Arroyo]. Каждый раз, как первый. Если «Матильде» говорила об общей беде, о диктатуре, о репрессиях, то «Никогда» — повесть более камерная, частный случай... как поёт Сергей Калугин, четвёртый круг на воде. Просто в один прекрасный (зачеркнуто) ужасный момент пациентка сеньора Амато, мать двоих детей, не выходит из комы.

.

– Почему мама умерла? Как это произошло? Как случилось, что она была здорова, а потом раз, и умерла.
– Попробую объяснить. Сначала у мамы было такое состояние, само по себе оно не смертельное, но потом начались осложнения из-за ряда факторов, сочетание которых…
– Ага. Ясно, спасибо.

Причину так и не назовут. А было бы легче, если бы назвали? Просто: тринадцать лет с Фьоре не случалось ничего плохого. А теперь случилось.

Как ни кощунственно это звучит, у Фьоре и её сестрёнки Мэгги ситуация ещё довольно благополучная. Они обеспечены жильём, и отнюдь не в фавеле, старшая учится в приличной школе, младшая посещает детский сад, они имеют возможность получать (и получают) медицинскую и психологическую помощь... Они, в конце концов, не круглые сироты! У них есть отец, два деда, две бабушки, дядя, тётя — тоже люди далеко не нищие и не маргиналы... К концу небольшой повести я уже мучилась профессиональным любопытством, когда у всей этой королевской рати созреет понимание, что девочка неполных четырнадцати лет не сможет «в одни руки» учиться в школе, заботиться о сестре-дошкольнице, выстраивать коммуникацию с отцом, которому давно пора в стационар по профилю, и обеспечивать стопроцентную посещаемость уроков. Детям нужны взрослые. Это данность. Но как же тяжело она доходит!

Тетя повторяла одно и то же: «Мама, моя жизнь там, я не могу остаться. Там мой дом, мой кот, мои друзья, моя любовь. Прости меня».
Она снова спросила, хотим ли мы поехать с ней, напомнила, что мы можем собраться и приехать позже, если захотим.
Я ответила ей так же, как она бабушке:
– Нет, Каро, это мой дом, здесь моя жизнь.

И в самом деле, почему Каролина, эмигрировавшая давным-давно, должна бросать свой дом ради племянниц, у которых полный боекомплект дедушек и бабушек, а также вполне дееспособный дядя? Но у дяди жена тяжело носит долгожданную беременность, бабка по отцу заняла прострационную позицию, а родители мамы... У них тоже своя жизнь, свой дом. Интерес мой делается нездоровым: кого-то должна съесть эта перемена семейной конфигурации, но кого? Кто пожертвует собой ради девчонок?

[Spoiler (click to open)]Ответ: одна из бабушек, и принесёт она в жертву ни много ни мало, как почти полвека супружества. Арройо пытается дать нам понять, что, разъехавшись с патриархальным дедом, бабушка обретает некое освобождение, empowerment. Для меня это не факт, ой, не факт.

Вообще сразу встаёт герценовский вопрос, кто виноват. И больше всех чёрных шаров достаётся... отцу. Сентенция «если бы мама нас любила, она бы не умерла», очевидно страдает алогичностью, а вот «если бы папа нас любил, она бы не слег», оказывается, имеет право на бытование. И бытует, зараза! К финалу бедный сеньор Амато весит меньше пятидесяти килограммов и отбывает в клинику. Ну, наконец-то любящие родичи осознали, что «Соберись, тряпка!» не работает. К счастью, не над могилой осознали.

Одна свекровь сказала на поминках своей невестки:
— Сколько Катя делала, мы поняли, только когда она умерла.
И «Никогда» иллюстрирует эту нехитрую надгробную речь как нельзя лучше.

А вообще трудно быть женщиной. И живёшь — не дотягиваешь, и помрёшь — всё испортишь.

Upd.: Ещё хочу добавить о важной теме, которую раскрывает Мартинес Арройо. Потеряв любовь матери, Фьоре начинает «добирать» положительные эмоции через влюблённость. И тут же одноклассник подлетает, как пчёлка на мед... или овод на открытую рану, тут же признания, поцелуи, свидания. В Латинской Америке, насколько я понимаю, такое в порядке вещей, в традиции. Бабушка Фьоре и Мэгги познакомилась со своим суженым, когда ей ещё пятнадцати не исполнилось. Но что бы было, окажись этот одноклассник просто не очень порядочным?

И тут я поняла. Никто меня не остановит. Не скажет: «хватит», или «не закрывай дверь», или «предохраняйтесь».
Голова шла кругом – так много мы целовались, захотелось сесть к нему на колени. Чтобы он прикасался ко мне больше, чем я к нему, и стало стыдно – а если он догадается? И всё это время я думала о том, что папа лежит в соседней комнате и Мэгги может зайти в любую секунду.

Сколько вообще ужасного случалось с детьми, формально находящимися под присмотром, пока папа — больной ли, пьяный ли, под наркотиками — лежал в соседней комнате? Много думаю.

Эту книгу я перечитываю всякий раз, как приезжаю домой. Она совсем небольшая, трёхсот страниц нет. Завязка фантастическая — однажды все население острова Исландия просыпается без связи с Большой землёй. Радио не работает. Телевидение не ловит заграничные программы. Корабли и самолёты, отправленные в мир, пропадают бесследно. Горе и ужас людей, разлученных с близкими, не поддаются описанию. Однако и у остальных-прочих мало-помалу начинается паника. Поскольку Остров беден природными ресурсами, вскоре начинает не хватать топлива, банально провизии, Сразу вспоминается шлягер конца восьмидесятых:

Кто последний? Кто последний?
Кто за кем стоит?
Всем не хватит! Всем не хватит!
Всё — дефицит!

Проходил-то шлягер по ведомству юмора, но слушать его было уже совсем не смешно. В антиутопической Исландии Царь-Голод вступает в свои права постепенно, и вот уже тянутся по Рейкьявику очереди за хлебом, вот кончается бензин, вот начинают ползти слухи о бандах грабителей, о насильниках, о людоедстве... Заполярный климат не располагает к жизни в фавелах, но появляются и они. Всё — дефицит! Всем не хватит! А значит, первым делом надо избавиться от лишних ртов.
От чужаков.
От тунеядцев.
От лишенцев.

Тут, как вы понимаете, пошла писать губерния. Разве что тему иностранных агентов не затронули, поскольку связи с иностранными государствами нет никакой. Хоть в космос гелиографом мигай, хотя, учитывая конъюнктуру, за это могут лишить продовольственных карточек. А у Марии на лице написано, что она другая, чужая, не-исландка. И сколько ещё таких Марий по улицам ходит, виновные уж тем, что ходят по улицам.

В наших исключительно трудных условиях, когда солидарность должна ставиться выше всего, критику, которая подрывает и разрушает устои общества, нельзя рассматривать иначе как государственную измену.

Короче, кому война, кому мать родна.

В описании регресса Сигридур Хагалин Бьёрнсдоттир [Sigríður Hagalín Björnsdóttir] неистощимо изобретатель на. Будь она менее лаконично, «Остров» [Eyland] можно было бы использовать, как учебник по выживанию. Старухи и старики из домов престарелых в последних усилиях разъясняют правнучкам и правнукам, как доить, как прясть, как ткать кросна, как сладить борону или телегу. А вы кода-нибудь жали серпом? Я в девяностые удостоилась. Тяжело, в общем. А бывшей интеллигенции придётся браться и за серп, и за мотыгу, и за лопату, и за ружье, потому что люди ходят по дорогам разные. Возвращаются старинные профессии: знахарка, коновал, шорник, колесник, а профессия ветеринара и даже врача деградирует. Ибо что такое инфекционист без вакцин, хирург без наркоза, эндокринолог без инсулина? Пустое место, дырка от бублика. Надстройка проваливается в базис. Почему-то вспомнилось: у моего брата на факультете погиб преподаватель — подрабатывал летом, колодези рыл, и его завалило землёй.

Жизнь продолжается, потому что у нас нет иного выбора, мы несём свою ношу, кто-то уходит в море, кто-то уезжает на хутор, оставляя детей и стариков на попечение другим. Мы надеемся на лучшее и работаем как волы, лучше поменьше думать и не размышлять о том, как может распасться общество, словно обтрёпанный канат, словно ткань, которая расползлась на тысячу нитей.

Жизнь продолжается, потому что у нас нет иного выбора.

.

Книжные новости делятся на хорошие (которых сейчас маловато), скверные (которых всё больше и больше) и «да быть того не может, небо пало». И вот сейчас будет редкий подвид: и первое, и третье. Прошло шестьдесят лет с первого французского издания В русском переводе выходит автобиографический рассказ Симоны де Бовуар «Очень лёгкая смерть» [Une mort très douce], посвящённый последним трём месяцам жизни её почтенной матери, Франсуазы де Бовуар, в девичестве Брассер. Началом конца, как у многих женщин, стало падение в ванной комнате и перелом шейки бедра. В больнице Франсуаза де Бовуар изменилась: стала утомляемой, нервной, потеряла аппетит. Новый диагноз — рак тонкого кишечника. Три месяца Симона и Элен, две сестры, дежурят у постели матери. Три месяца наблюдают за угасанием матери.

Некоторые находят в этом небольшом тексте утверждение эвтаназии как единственного способа сохранить человеческое достоинство перед лицом смертельной болезни. Некоторые видят пример паскалевского отвлечения, divertissement. День Симоны расписан по минутам. Она не успевает остановиться, задуматься. Она сознательно отказывается от этой возможности, потому что, стоит задуматься о настоящем и предстоящем ужасе, гибели мамы, как невольно скатываешься в психотическое состояние, а психоз сейчас нежелателен, потому что маме нужна помощь.

А то если подумаешь,
И что-нибудь поймёшь,
Не только мялку вытащишь,
А схватишься за нож.

Алекс Хьюз вообще утверждает, что этот рассказ — о символическом матрициде, матереубийстве. Но, что удивительно, чем дальше заходит болезнь Франсуазы, тем больше эта гордая, несгибаемая, принципиальная женщина сближается со своей дочерью, такой же гордой, несгибаемой и принципиальной, только с другими, противоположными принципами.

Болезнь её разрушила оболочку её предрассудков и притворств: возможно, потому, что она больше не нуждалась в их защите.

И равным образом дочернее горе разрушило оболочку предрассудков и притворств мемуаристки. Более она не нуждается в их защите.

Сартр считал «Очень лёгкую смерть» лучшим из того, что написала де Бовуар.



Кроме «Очень лёгкой смерти», в книгу входит эссе «Нужно ли сжечь де Сада?» [Faut-il brûler Sade?]. Тоже очень актуальное чтение. Издательство замечательно называется  «Опустошитель», серия называется ещё замечательнее: «Мёртвый текст». Тираж небольшой, поэтому, кто собирает издания Симоны де Бовуар на русском языке, прошу обратить особое внимание.



Франсуаза де Бовуар с дочерьми

Анализ допущенных в советские годы ошибок особенно важен сейчас, когда число живущих с ВИЧ россиян превысило 1 миллион, и проблема ВИЧ/СПИД из гипотетической стала очевидной.
— Вадим Покровский, академик РАМН, доктор медицинских наук, профессор, руководитель Федерального центра СПИД


Вот какая замечательная книга вышла ещё в декабре прошлого года в издательстве Individuum:



Аннотация: В 1983 году, когда был обнаружен ВИЧ, советская пропаганда называла его «вирусом наркоманов и гомосексуалистов», а в его создании обвиняла американские спецслужбы. Факты замалчивались, контрацепция и секс-просвет в стране, где «секса нет», были недоступны. «Вспышка» — документальный портрет позднесоветского общества на фоне разворачивающейся эпидемии. Герои этой книги — врачи, активисты, ученые, журналисты и обычные люди, которые столкнулись с опасным вирусом и воспринимали его как общую беду, от которой невозможно отгородиться. В результате ВИЧ пережил само государство, которое пыталось его не замечать. Книга историка Ирины Ролдугиной и культуролога Катерины Сувериной основана на многочисленных архивных источниках, свидетельствах очевидцев и прессе того времени. Текст сопровождается иллюстрациями — плакатами, коллажами и фотоснимками, часть из которых публикуется впервые.

Безусловно, аннотация пересаливает. Была в Советском Союзе и контрацепция в виде резиновых изделий номер два, было и сексуальное просвещение в формате семейных консультаций. Проблема заключалась в том, что всего этого капитально не хватало. А самое главное, не хватало информации. 

Статья о вспышке ВИЧ в Элисте: https://www.miloserdie.ru/article/istorii-detej-s-vich-kotoryh-hoteli-likvidirovat/ Кому сейчас плохо, прошу отложить чтение статьи на потом. Это поистине трагическое чтение.
Отрывок из книги, посвящённый роли спецслужб в информировании населения о вирусном иммунодефиците: https://lenta.ru/articles/2025/03/23/kgb-tsru-i-vich/

Книги у меня пока ещё нет, летит через поля, леса и государственные границы. Может быть, есть среди нас прочитавшие? Расскажите, как у вас впечатления.