freya_victoria (freya_victoria) wrote in fem_books,
freya_victoria
freya_victoria
fem_books

Categories:

"Мифологическое приключение женщины-Орфея и любовный дискурс: конфликт интерпретаций"

Закончила перевод на русский драматической поэмы Леси Украинки "Одержимая": ч. I, II, III, IV, а также перевела (с сокращениями) отрывок из книги Оксаны Забужко, посвященный этому произведению. Оксана Забужко раскрывает культурные коды Леси Украинки, уже утраченные и с первого взгляда непонятные даже образованным современнницам, так что очень рекомендую прочитать ее критику параллельно с произведением. "Одержимую" Забужко считаем апокрифическим евангелием, а главную героиню, Мириам, женщиной-ересиархом.

Действительно, давайте вдумаемся - ведь в жизни Леси Украинки было с избытком других, не менее формотворческих, а главное, более культурно продуктивных сюжетов, чем ее чахотка. Хоть и короткая и вынужденно "подредактированная" с внешне-событийной стороны медицинским вмешательством, 42-летняя жизнь Леси Украинки была как раз напротив, потенционально совершенно "агиографической", пригодной для применения целого "веера" разновариантных мифологических парадигм - прямо-таки перенасыщенной крайне напряженными драматическими коллизиями, едва ли не каждая из которых может послужить материалом для отдельного "мономифа".

В этой жизни - редкая удача, которой позавидовал бы каждый европейский поэт, начиная с эпохи романтизма! - было и классическое кемпбелловское "мифологическое приключение" в чистом виде - смерть "мистического жениха" (С.К.Мержинского) на руках у героини в Минске зимой 1901 г. и ее "инициация потусторонним" (схождение за ним "в мир мертвых" с богоборческой претензией к властелинам того света и требованием вернуть возлюбленного: архетип Изиды в поисках Осириса / Венеры в поисках Адониса / Психеи в поисках Амура, разве что модифицированный впридачу еще и орфическим мотивом, поскольку здесь героиня - не просто женщина, а женщина-певец, "Орфей женского рода", которая спускается в Аид за своей любовью). Речь идет о веховом не только для Леси Украинки, но и для всей украинской культуры событии, которое мы можем условно обозначить как "ночь "Одержимой". Известна даже точная дата этого "мифологического приключения" - 18 января 1901 г. - и собственное свидетельство героини (как мы уже знаем, чрезвычайно скупой на какие-либо личные откровения!): "...я ее ("Одержимую" - О.З.) в такую ночь писала, после которой, верно, буду долго жить, разу уж тогда жива осталась. <...> Если бы кто меня спросил, как я из этого всего живой вышла, я бы тоже могла ответить: „J'en аі fait une drame…“" Право, нечасто бывает в истории культуры, чтобы вот так, с точностью до дня и часа, можно было датировать не просто начало нового этапа в творчестве писателя, переход его в другое качество (ср. у Кемпбела о символическом "умирании" героя, сбрасывании им своего прежнего "я" и переходе через порог) - а буквально рождение классика, чье, по словам М.Грушевского, "титаническое шествие во всечеловеческие просторы" началось именно с "Одержимой": с трагического бунта Психеи/Леси Украинки/Мириам против самой сердцевины христианской чувственности - против всепрощения на почве сыновнего и дочернего послушания воле Бога-Отца.

Отметим, что для самой Леси Украинки, точнее, для Ларисы Петровны Косач, бунт начался еще раньше: "переступанием первого порога" (Дж.Кемпбелл), отходом от своего социально-конвенционного, статусного "я" (или, скорее, фрейдовского "Id") барышни из хорошей семьи («дворянки, дочери действительного статского советника»), к тому же, формально с больным не обрученной, был уже сам ее приезд в Минск - совершенный вопреки воле родителей и вообще вопреки всем, подобающим женщине ее положения, обычным нормативам. Какие психологические барьеры со стороны ближайшего окружения приходилось ей при этом преодолевать (социально-статусные ее всегда беспокоили менее всего!), можно догадаться разве что из намеков, разбросанных в письмах, например к В.Д.Александровой-Мордовец:  «я <…> много раз встречала у людей, вообще очень умных, хороших, отзывчивых, неумение или нежелание понимать такие отношения <…>; я слышала не раз, как подобную дружбу називали ломаньем, самообманом, чудачеством или, в лучшем случае, ненормальностью; и зто говорили не пошляки, а люди, вообще достойные уважения». Что еще сложнее себе представить, если вообще возможно (тут уж воистину, как говорил Гамлет, "далее - молчанье", и Леся Украинка в другом "минском" письме неслучайно ему вторит «есть вещи, которых даже не следует стараться высказывать, потому что слова выдуманы не для них»), - это ее духовный опыт "Орфея в аду", непрерывное и одинокое двухмесячное схождение в смерть за любимым мужчиной  («Взяли, правда, на ночь сиделку, но, во-первых, она не может сидеть беспрерывно всю ночь (а оставить больного нельзя ни на минуту одного, потому что он нуждается в помощи, как грудной ребенок), а во-вторых, я не могу сдать его на всю ночь на чужие руки, зто было бы и для него и для меня тяжело»; «я часто не узнаю теперь своего друга, так он бывает странен, как будто даже отчужденность какая-то чувствуется. Я искала этому причин в его, откуда-то теперь явившейся <…> религиозности, проявляющейся и в бреду, и наяву, но он сказал мне вчера в одну минуту просветления: „Это отчужденность смерти, других причин не ищите“. <…> мне все кажется, что только тень его со мной осталась, а сам он только изредка, на короткие моменты является и снова исчезает…», і т. д.) - до тех самых пор, пока эта мерцающе-тонкая нить отчаянно поддерживаемой связи в конце концов не обрывается («в последний день я не стала бы удерживать его при жизни, если бы даже это было в моей власти; только присутствие его родных мешало мне впрыснуть ему морфий (меня упорно преследовала эта отчаянная мысль)") - и Орфей-Психея остается перед лицом разверзнувшейся пустоты ("Мириам остается в пустыне одна").

Опыт такого близкого переживания смерти и сам по себе всегда является экстремальным, наиболее смыслобытийным для каждого человеческого существа - связанным с прикосновением к предельно обнаженным основам человеческой экзистенции. Но для нашей Психеи-Орфея это еще и опыт одновременного ведения ожесточенной, яростной и непрестанной войны с "землей и небом" - со всем окружением больного, которое бросило его умирать в одиночестве ("Какой он одинокий, Боже правый!" - ужасается Мириам, и те же интонации гнева и отчаяния в адрес "сонного кодла" равнодушных друзей звучат в письмах Ларисы Косач из Минска), и со всеми трансцендентными силами (=богами), которые готовят любимому человеку такой бесславный конец. На первый взгляд, это богоборчество откровенно ветхозаветное, дохристианского образца, упомянутое и в незаконченном стихотворении 1898 г. «Якби я знав, що їм нема рятунку», в эпизоде о борьбе Иакова с ангелом в Пенуиле

(согласно книге Бытия, 32:25—29: "И остался Иаков один. И боролся Некто с ним до появления зари; и, увидев, что не одолевает его, коснулся состава бедра его и повредил состав бедра у Иакова, когда он боролся с Ним.  <…> И сказал: отныне имя тебе будет не Иаков, а Израиль, ибо ты боролся с Богом, и человеков одолевать будешь.") - с тем, однако, отличием, что Психея-Мириам, этот "Иаков женского рода", ведя свою борьбу с Богом (Мессией) и людьми, которые оставили его на смерть. не питает ни малейших надежд "одолеть" и полностью отдает себе отчет, что шансов у нее никаких (Мессия небезосновательно упрекает ее: "Твое смиренье хуже, чем гордыня"!), - ею движет только и исключительно "как пламя пылкая <...> любовь", то есть воистину неистовая по волевой "температуре" интенция всего существа спасти любимого от экзистенциального ужаса одинокой смерти ("Пускай напрасно! Но позволь погибнуть / не за тебя, но хоть с тобою вместе!"), если уж не выкупить его у жестокого Бога-Отца ценой собственной жизни, то хотя бы несравненно более страшной с религиозной точки зрения ценой собственной души (вечного спасения) опротестовать волю и Отца, и покорного ему Сына-Мессии, бросив в глаза авторитарно-властным небесам свое непримиримое - не Орфеево, а Алкестидино, - женское "Нет!" (так впервые в Лесе Украинке заговорил от первого лица тот самый Дух, который, напоминаю, в семитских языках женского рода, - вытесненный из ортодоксального христианства патристической ревизией женский компонент божества).

С точки зрения ХХ века, который в украинской культуре в прямом (календарном!) и в переносном понимании как раз и открывается "Одержимой", это сугубо экзистенциалистский бунт против смерти, который позже найдет более развернутую философскую артикуляцию в книге "Бытие и ничто" Ж.-П. Сартра и в рассуждениях мыслителей Франкфуртской школы. А с точки зрения мифа и архетипов коллективного бессознательного, сюжет выглядит еще интереснее и ведет нас в глубину тысячелетий, к "Махабхарате" и "Бхагавадгите", - только там мы находим в таком чистом виде фигуру божьего помощника (царевича Арджуны), который добровольно выбирает для себя вечный ад, чтобы таким образом доказать свою абсолютную преданность богу Кришне. В неортодоксальной, гностико-манихейской традиции можно найти указания на то, что подобную миссию раннехристианская экзегетика (вскоре квалифицированная ортодоксальной церковью как еретическая) некоторое время была склонна приписывать Иуде. Собственная "эсхатологическая программа" Мириам звучит на удивление похоже на эту идею, потерянную в дебрях древних религий и ересей Востока (в которых, нотабене, Леся Украинка разбиралась и вправду неплохо - еще в юности самостоятельно написав учебник древней истории восточных народов!) - идею величайшей, трансцендентной жертвы, которую человек способен принести своему божеству:

... Пусть в огненной геенне,
пусть в темноте бескрайней мне придется
на веки вечные с душой остаться,
но не нарушит радости моей
и сам князь тьмы; я всё же буду рада,
что кровь его меня не тяготит,
что за меня он крови не пролил
ни капли.
Шутки в сторону - такая Психея не удовольствовалась бы от богов мизерной для ее эсхатологического максимализма подачкой в виде временного воскрешения своего возлюбленного (Мириам и не удовольствуетя вестью о Воскресении, напротив - воспринимает ее как окончательное поражение Мессии в его попытке изменить людей к лучшему: "Для этой самой для толпы воскреснуть? / На это не способен и Мессия!"). Мифологичекое приключение такой Психеи, как видим, не просто ставит ее в позицию онтологического вызова, - оно дает основание говорить о рождении (или возрождении) качественно иной, незнакомой ортодоксальному христианству мифологической героини, связанной с гораздо более древними пластами культурной памяти человечества. Эта героиня выступает не любовницей, не невестой (Мириам не признана Мессией в такой роли!), а своеобразной "теневой" (видимой разве что через "очки" эзотерических учений и ересей) партнершей, "иноверсией" умирающего и воскресающего бога, - или, в переводе с языка мифа на язык исторических реалий, той Христовой ученицей и женщиной-апостолом, которую отцы церкви могли и вправду разве что проклясть, символически "побив камнями" (что и было благополучно совершенно со многими коллежанками Мириам, фигурами вполне достоверно-историческими, которых с разной степенью грубости вычеркнули из церковной истории), - и чье "Евангелие от Мириам" (ибо именно таким "апокрифическим евангелием", в конечном итоге, и является "Одержимая"!) могло иметь свои аналоги, в лучшем случае, среди уничтоженных гностических апокрифов II—III вв., найденных в Наг-Хаммади (Египет) только в 1945 г. - через тридцать лет после смерти Леси Украинки. По крайней мере, уцелевшие фрагменты гностического "Евангелия от Марии", где Мария "прослезилась" из-за того, что другие апостолы (Андрей и Петр) не поверили полученным ею от Учителя откровениям о прохождении души через власть "земных господств", проливают на образ "одержимой" Мириам куда больше света, чем все понаписанное в нашем литературоведении об антихристианстве и "атеизме" авторки. Если вести речь в гностических терминах, можно сказать, что душа Мириам, пройдя на земле вслед за Мессий все мытарства, зацепилась за власть последнего из "господств гнева" - гневной мудрости, откуда ее вызволяет лишь мученическая смерть под градом камней - "не за счастье... не за небесный рай... нет... из любви!"
Повторюсь: Лесе Украинке не была известна ни так называемая "коптская библиотека", ни найденная в конце 1940-х кумранская ("рукописи Мертвого моря"), из которой тоже немало можно было бы почерпнуть полезного для понимания природы ее "прометеевского" несогласия с ортодоксальным христианством. Фактические знания писательницы о раннем христианстве, которое так непреодолимо-магнетически влекло ее, хоть и солидные и фундаментальные сами по себе, были, как и общий уровень тогдашних религиеведческих исследований в том, что касается так называемых "ересей" I—II вв., все же недостаточными, чтобы на их основании можно было сознательно и целенаправленно создать образ женщины-ересиарха. В любом случае, вопреки тому, что религиеведение того времени еще и близко не подходило ни к теме женского лидерства в раннехристианской церкви, ни к исследованиям т.наз. мариинитской ереси, "церкви Марии", позже вытесненной в забвение ортодоксами-павлинитами, образ Мириам-ересиарха Лесе Украинке все же удался, - будто она и вправду "мыслью чувствовала" то, что счастливо открытые новейшей археологией "факты" окончательно "доказали", когда ее уже давно не было на свете, и что в 1987 г. подсуммировала - скорее всего, никогда не слышав ни о Лесе Украинке, ни о богоборческом бунте ее Мириам, - одна из ведущих современных историков культуры, Риан Айслер: "Наиболее значительная ересь, которая проходит через все эти разнообразные (апокрифические -О.З.) евангелия, которые отражают разные философские и религиозные традиции - это то, что они бросают вызов догме об иерархии, установленной самим Богом". Собственно, этот вызов и составляет сущность "евангелия от Мириам" - текста, с которого начинается зрелая Леся Украинка.

Весьма примечательно и то, что и в свободной от "атеистических" предписаний диаспоральной науке единственный исследователь, который по-настоящему заинтересовался собственно мифологическим значением религиозного бунта Мириам (и Леси Украинки!), Р.Веретельник, пришел к этому не через украинскую, а через североамериканскую традицию, через феминистскую критику культуры, - у него одного находим гипотезу, что Мириам является не чем иным, как "женской версией Христа" (как по мне, точнее все-таки - ересиархом, а сама "Одержимая" - апокрифическим Евангелием). В постсоветское время тему "бунта Мириам" несколько "разморозила" Т.Гундорова, - правда, рассмотрев ее исключительно в пределах ницшеанской критики христианства, только дополненной феминистическим вектором, главное же в этом "мифологическом приключении" - опыт смерти, который действительно требует от субъекта такого опыта прямого диалога с Богом, - и у нее остался за кадром.

Оксана Забужко «Notre Dame d'Ukraine: Українка в конфлікті міфологій»: Харьков, "Факт" 2007

Tags: 20 век, Европа, Украина, драма, драматургия, классика, литературоведение, любовь, перевод, поэзия, религия, русский язык, смерть, украинский язык, фемкритика
Subscribe

  • Туве Янссон "Златой телец" (из сборника "Дочь скульптора")

    Мой дедушка, мамин отец, был священником и читал проповеди в церкви перед королем. Однажды, еще до того, как его дети, внуки и правнуки заселили нашу…

  • Туве Янссон "Честный обман"

    После "Летней книги" решила прочитать всю Туве Янссон, что у нас издана. Вот эта повесть очень понравилась! Наверное, ещё перечитаю. К ней просится…

  • Пэт Ходжилл (P. C. Hodgell)

    "Пэт Ходжилл (полное имя — Патриция Кристина Ходжилл / Patricia Christine Hodgell) родилась 16 марта 1951 года в городе Де-Мойн, штат…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 8 comments