umklaidet (umklaidet) wrote in fem_books,
umklaidet
umklaidet
fem_books

Поэтика утраты в стихотворениях Элизабет Бишоп и Виславы Шимборской

Статья моей френдессы Натальи Поваляевой picas_so

Поэтика утраты в стихотворениях Элизабет Бишоп и Виславы Шимборской («Одно искусство» и «Натюрморт с воздушным шариком»)

Элизабет Бишоп (Elizabeth Bishop, 1911-1979) и Вислава Шимборска (Wisława Szymborska, 1923-2012) – ключевые фигуры в поэзии своих стран и важнейшие – в мировой поэзии. Их творчество отмечено множеством литературных премий и наград, в том числе и самой высокой пробы (Элизабет Бишоп в 1956 году была удостоена Пулитцеровской премии, а Вислава Шимборска в 1996 году стала лауреатом Нобелевской премии); количество научных исследований, посвященных жизни и творчеству поэтесс, с каждым годом растет в геометрической прогрессии. Но самым, пожалуй, надежным доказательством важности и актуальности поэзии Э. Бишоп и В. Шимборской служит тот факт, что их произведения востребованы современной читательской аудиторией.

Элизабет Бишоп никогда не слышала о своей младшей современнице – Виславе Шимборской, а В. Шимборска, в свою очередь, впервые познакомилась со стихами Э. Бишоп (в переводах) только в последние годы своей жизни [10, с. 7]. Однако, хотя нет никаких оснований говорить о возможных взаимных влияниях, сходства в творческих манерах этих поэтесс очевидны (Количество научных работ, посвященных изучению этих сходств, пока невелико, но оно неуклонно растет. Cамым полным исследованием на данную тему на настоящий момент является докторская диссертация Малгожаты Габрис «Трансатлантический диалог: Поэзия Элизабет Бишоп и Виславы Шимборской» [11]).

Прежде всего, нужно отметить, что Элизабет Бишоп и Вислава Шимборска были перфекционистками, вследствие чего написали сравнительно мало: четыре изданных при жизни Элизабет Бишоп сборника включают всего 78 стихотворений [21, c. 1]; Вислава Шимборска опубликовала в несколько раз больше – 250 стихотворений [7], однако, как отмечает Станислав Баранчак, «there has perhaps been no Nobel Prize-winning poet who has written less verse» (и далее, говоря о перфекционизме польской поэтессы, он сравнивает ее с Филипом Ларкиным и Элизабет Бишоп) [2, c. 387]. Обе поэтессы были скромны до застенчивости, не любили давать интервью и оказываться в центре внимания во время официальных церемоний или светских мероприятий.

Произведениям обеих свойственна обманчивая простота. Примечательно, что критики, пишущие о Э. Бишоп и В. Шимборской, используют одни и те же формулировки: «deceptively simple» [13, c. 4], «deceptive simplicity» [19]. Эта обманчивая простота является следствием того, что, с одной стороны, обе поэтессы стремятся раскрывать универсальное через повседневное, преходящее, обыденное, уделяя особое внимание деталям, мелочам, поднимая так называемые «наивные» вопросы, способные взорвать изнутри казавшиеся непоколебимыми постулаты и стереотипы, а с другой – и В. Шимборска, и Э. Бишоп организуют художественное пространство своих стихов как диалогическое. Диалог с читателем, с собой, с предметами – как одушевленными, так и неодушевленными, обычно обильно населяющими произведения обеих поэтесс, – неотъемлемая черта их творчества. Диалогизм реализуется, в том числе, и через непринужденную, «разговорную» интонацию, что ведет к сочетанию интимности и объективной отстраненности, драматического пафоса и иронии.

Обе поэтессы никогда не принадлежали к каким-либо художественным школам или направлениям, хотя в их творчестве можно найти следы самых разных влияний. Как отмечают составители The Cambridge Companion to Elizabeth Bishop, творчество Э. Бишоп стало своего рода связующим звеном между модернизмом и постмодернизмом [21, c. 1]. То же можно сказать и о творчестве Виславы Шимборской. Обе поэтессы в равной степени виртуозно используют как традиционные стихотворные формы, так и свободный стих, но при этом формальный эксперимент никогда не был для них самоцелью.

И Э. Бишоп, и В. Шимборска уделяют особое внимание предметному миру. В их стихотворениях, как уже упоминалось выше, фигурирует множество вещей, предметов – нередко в неожиданных сочетаниях. Перечни с явным нарушением критерия, объединяющего предметы, используются как прием остранения обыденного и одновременно как манифестация единства вечного и преходящего, материального и нематериального.

Объединяет Э. Бишоп и В. Шимборску и взгляд на «миссию» поэта. Обе отвергали восприятие поэта как провидца или пророка – полагаю, исключительное чувство юмора и самоирония, свойственные обеим, были в этом случае надежными гарантами. И Э. Бишоп, и В. Шимборска считали, что основная задача поэта – наблюдать и передавать свои наблюдения, задавать простые вопросы, которые способны поставить под сомнение устоявшиеся стереотипы, но при этом никогда не навязывать своего мнения.
Примечательны в этом смысле слова Виславы Шимборской из ее Нобелевской лекции: «Паэт, калi ён сапраўдны паэт, павiнен увесь час паўтараць сабе “я ня ведаю”. Кожным сваiм творам ён спрабуе даць на гэта адказ, але як толькi ставiць кропку, яго зноў апаноўваюць сумневы, ён пачынае ўсьведамляць, што адказ гэты часовы i абсалютна недастатковы. А таму ён яшчэ i яшчэ раз спрабуе, а пасьля гэтыя доказы ягонай незадаволенасьцi сабой гiсторыкi лiтаратуры змацуюць вялiзнай сашчэпкай – i будуць называць “спадчынай”» [22, c. 8]. Схожий взгляд на суть поэзии находит М. Габрис в творчестве Э. Бишоп: «Bishop's poetic explorations, though, like her Polish contemporary Szymborska’s, never lead to final conclusions but rather trigger more questions» [11, c. 12]. И далее исследовательница отмечает: «Bishop neither claims that her way of seeing is the only one nor that it is the adequate one. She never forgets that she presents only one of many possibilities» [11, c. 19].

Особого внимания заслуживает также вопрос о влиянии изобразительного искусства на творчество Э. Бишоп и В. Шимборской. Это влияние проявляется и в использовании формы экфрасиса, и в особенностях поэтики (апеллирование к зрительному восприятию, описательность, использование приемов изобразительного искусства, что проявляется в композиции, в соблюдении правил перспективы или их намеренном нарушении, в способах создания объемности описываемых объектов и т.п.). Элизабет Бишоп на раннем этапе своего творчества увлекалась живописью сюрреалистов (Джорджо де Кирико, Пауля Клее, Макса Эрнста), что проявилось в специфическом сочетании реального и ирреального в образности ее ранних стихотворений, а также в использовании поэтики сновидений (Так, в стихотворении «Sleeping on the Ceiling» («Спящая на потолке») Э. Бишоп использует один из ведущих приемов сюрреализма – транспозицию. Пол комнаты становится потолком и наоборот; пропорции описываемых объектов материального мира искажаются: комната расширяется до Площади Согласия, обои превращаются в Сад Растений, под обоями живут гигантские насекомые-гладиаторы, в то время как повествователь уменьшается до размеров реального насекомого).
Однако интерес к модернистам сочетался у Э. Бишоп с любовью к классике, в которой она находила верность натуре и внимание к деталям. Стихотворения Виславы Шимборской также позволяют судить о широте интересов автора в области изобразительного искусства: «Ludzie na moście» («Люди на мосту» – описание картины японского художника XVIII-XIX веков Утагавы Хиросигэ); «Dwie małpy Breugla» («Две обезьяны Брейгеля» – отсылки к одноименной картине Питера Брейгеля-старшего); «Miniatura średniowieczna» («Средневековая миниатюра»); «Kobiety Rubensa» («Женщины Рубенса») и т.п. Объединяет Э. Бишоп и В. Шимборску особый интерес к творчеству Вермеера. Обе видели в картинах Вермеера то, к чему стремились и в своей поэзии – умение с равным мастерством передать материальное и нематериальное, живое и не живое как непостижимое единство. Свет, фактура, взгляд, жест, поза – все элементы каждой картины Вермеера, взятые в отдельности, понятны и просты, но сведенные воедино, они создают образ, говорящий лишь об одном – о непостижимости мира. Вислава Шимборска посвятила Вермееру несколько эссе, в одном из которых она отвергает принятые в искусствоведении трактовки картин Вермеера и в принципе подвергает сомнению возможность какой-либо окончательной, исчерпывающей трактовки его картин [6, c. 192]. Элизабет Бишоп в одном из писем к американскому поэту и критику Рэндаллу Джарреллу призналась, что всегда мечтала, чтобы о ней говорили как о «поэтическом Вермеере» [18, c. 1].

Наконец, следует отметить, что обеих поэтесс объединяет и круг тем и проблем, затрагиваемых в их произведениях. Одной из таких общих для Э. Бишоп и В. Шимборской тем является тема потери, утраты. На этом я хочу остановиться подробнее и сравнить два стихотворения – «One Art» («Одно искусство») Элизабет Бишоп и «Martwa natura z balonikiem» («Натюрморт с воздушным шариком») Виславы Шимборской – с тем, чтобы выявить сходства в способах художественного осмысления темы утраты.

One Art

The art of losing isn’t hard to master;
so many things seem filled with the intent
to be lost that their loss is no disaster.

Lose something every day. Accept the fluster
of lost door keys, the hour badly spent.
The art of losing isn’t hard to master.

Then practice losing farther, losing faster:
places, and names, and where it was you meant
to travel. None of these will bring disaster.

I lost my mother’s watch. And look! my last, or
next-to-last, of three loved houses went.
The art of losing isn’t hard to master.

I lost two cities, lovely ones. And, vaster,
some realms I owned, two rivers, a continent.
I miss them, but it wasn’t a disaster.

– Even losing you (the joking voice, a gesture
I love) I shan’t have lied. It’s evident
the art of losing’s not too hard to master
though it may look like (Write it!) like disaster [3, c. 17].

Данное стихотворение занимает в корпусе работ Элизабет Бишоп особое место. Многими критиками оно считается лучшим произведением поэтессы (и, возможно, лучшим образцом современной вилланели в мировой поэзии [16]. Написано стихотворение было сравнительно быстро – всего за две недели (следует учитывать, что обычно на написание стихотворения у Э. Бишоп уходили месяцы, годы, а в некоторых случаях – и десятилетия). Закончено оно было 4 ноября 1975 года. В архиве документов Э. Бишоп хранится семнадцать черновиков этого стихотворения, и, сравнивая их с последним вариантом, можно сказать, что, отвергая один вариант за другим, поэтесса стремилась к предельной краткости, минимализму в использовании слов, образов и художественных приемов.
В первом черновике, например, находим такой пассаж:

– This is by way of introduction. I really
want to introduce myself – I am such a
fantastically good at losing things
I think everyone shd. profit from my experiences [16].

В следующих черновиках это многословное представление автора читателю исчезает, как исчезают из перечня утраченного и некоторые предметы (очки для чтения, ключи от машин, перьевые ручки и т.п.) Следует отметить, что стремление к краткости, экономности поэтического высказывания характерно для всего творчества Э. Бишоп в целом, а не только для данного стихотворения. В предисловии к научному сборнику, посвященному рецепции творчества Элизабет Бишоп в XXI веке, Ангус Клегхорн, Бетани Хикок и Томас Травизано отмечают: «Bishop’s work embodied a struggle of speech against silence» [8, c. 10]. Это утверждение согласуется со словами самой поэтессы – в 1949 году в одном из писем к Роберту Лоуэллу Э. Бишоп признается: «I’ve always felt that I’ve written poetry more by not writing it than writing it» [1, c. 6].
Заглавие финального варианта тоже было найдено не сразу – первые варианты были значительно многословнее и заключали в себе ясное указание на содержание стихотворения: «How To Lose Things», «The Gift Of Losing Things», «The Art Of Losing Things» [16]. В последнем варианте Бишоп лишает заглавие этой разъяснительной функции, что позволяет существенно расширить возможные трактовки текста стихотворения.

Как уже упоминалось выше, стихотворение написано в форме вилланели. Эта форма достаточно сложна и требует от поэта большого технического мастерства. Можно предположить, что выбор, сделанный Э. Бишоп в пользу этой твердой формы, был своего рода попыткой упорядочить, систематизировать тот жизненный хаос, который поэтесса постоянно ощущала.

Хотя стихотворение было написано за четыре года до смерти поэтессы, не будет преувеличением сказать, что вся ее жизнь и все ее творчество послужили подготовкой к его созданию. Нет такого критика, который бы, исследуя творчество Элизабет Бишоп, не отметил, что ключевыми концептами ее поэзии являются любовь и утрата. Утраты сопровождали Элизабет Бишоп с младенчества. Ее отец, преуспевающий бизнесмен Уильям Бишоп, скоропостижно скончался, когда Элизабет было восемь месяцев. Мать, Гертруда Балмер Бишоп, страдала психическим расстройством; ее состояние резко ухудшилось после смерти мужа, и в 1916 году, когда Элизабет было пять лет, Гертруду забрали в психиатрическую лечебницу. Больше свою мать девочка никогда не видела. После потери родителей в жизни Элизабет начались постоянные переезды из дома в дом, от одних родственников – к другим. Отсутствие постоянного жилья, «своего» дома Элизабет Бишоп переживала болезненно, и это чувство «бездомности» (homelessness) будет преследовать поэтессу на протяжении всей ее жизни. Бретт Миллер, биограф Э. Бишоп, полагает, что именно потеря родителей положила начало «her training in acting with stoicism, in distancing herself from real sadness, in avoiding complaints or expressions of pain and loss» [15, c. 22]. Уметь принимать потери, не ломаясь под ударами судьбы – этому, кажется, Элизабет Бишоп пыталась научиться всю свою жизнь.

Некоторые образы, мотивы, отдельные слова и рифмы, из которых впоследствии сложится «One Art», можно найти в произведениях, написанных поэтессой задолго до 1975 года.
Так, в письме к школьной подруге Франи Блоу Мьюзер от 5 сентября 1929 года восемнадцатилетняя Элизабет Бишоп помещает четверостишие, которое является пародией на «Псалом жизни» Лонгфелло:

Lives of great men will remind us
We can mold life as we choose,
And departing leave behind us
Towels, safety pins and shoes [16].

Перечень утраченных предметов в этом четверостишии перекликается с потерянными часами и ключами в последнем варианте «One Art», а также с рядом прочих предметов, которые Э. Бишоп «теряла» в черновиках, но которые не попали в последний вариант стихотворения.
В начале 50-х годов, находясь в Бразилии и переживая продолжительный период относительной стабильности, столь редкой в прежние годы жизни, Э. Бишоп все чаще обращается к воспоминаниям о прошлом, особенно – о детстве, проведенном в Новой Шотландии в Канаде, в доме бабушки и дедушки по материнской линии. Среди неопубликованных стихотворений поэтессы есть одно, в котором она вспоминает кукол своего детства. Начинается стихотворение так:

Where are the dolls who loved me so
When I was young?...
И далее находим такую строку:
Their stoicism I never mastered [15, c. 22].

Все стихотворение – это признание поэтессы в том, что она завидует куклам, их невозмутимости, их стойкости перед любыми ударами судьбы. Но в контексте данного исследования важнее сама по себе фраза, выражающая возможность освоить какое-то качество (в данном случае, стоицизм) как навык – фраза, построенная по той же модели, будет звучать рефреном в финальном варианте «One Art» (The art of losing isn't hard to master).

Будучи ярой противницей всякого рода драматизации и исповедальности (в одном из интервью Э. Бишоп довольно категорично высказалась о популярной в ее время «исповедальной» поэзии (представителем которой, среди прочих, был ее близкий друг Роберт Лоуэлл): «Я ненавижу исповедальную поэзию. Нынче, кажется, все поэты норовят исповедаться, хотя на самом деле ничего интересного в их исповедях нет. Я считаю, было бы намного лучше, если бы большую часть того, о чем пишут «исповедальные» поэты, они оставили при себе» [4, c. ix]), Э. Бишоп избирает для разговора о потерях ироничную интонацию и обманчиво обыденный, отстраненный тон. В первых трех строфах поэтесса обращается к читателю с заверениями, что искусству терять научиться легко, а потери сами по себе не являются трагедией. Э. Бишоп здесь звучит так, словно делится с читателем рецептом яблочного пирога или эффективной диеты (Lose something every day; Then practice losing farther, losing faster). Однако в последних трех строфах поэтесса рассказывает о собственных потерях, и ироничная расслабленность первых трех строф стремительно сменяется нарастающим напряжением и подлинным драматизмом. Как отмечает Дайана Фасс, «“My mother's watch” serves as a tonal switch-point, immediately turning the poem from the trivial to the painful, and from the general to the autobiographical» [9]. Все потери, о которых прямо или косвенно говорит поэтесса в последних трех строфах – реальны. Потеря маминых часов, безусловно, является метонимической проекцией потери самой матери – потери, которая была особенно мучительна еще и потому, что длилась восемнадцать лет. Фактически, Элизабет Бишоп выросла с постоянным знанием о том, что где-то в доме для умалишенных заперта ее мать, которая как бы умерла для мира за стенами лечебного заведения, но фактически все же еще жива. Дайана Фасс приводит такую цитату из письма Элизабет Бишоп к Франи Блоу Мьюзер (уже упоминавшейся выше): «I guess I should tell you that Mother died a week ago today. After eighteen years, of course, it is the happiest thing that could have happened» [9]. Многие из тех, кому довелось лично встречаться с Э. Бишоп, отмечают, что, когда речь заходила о матери, поэтесса всегда была очень сдержанна, нарочито спокойна. Многих эта сдержанность наводила на неверные выводы о равнодушии поэтессы к судьбе матери. На самом деле, эта сдержанность была результатом огромной внутренней работы, годами вырабатываемого умения выдерживать эмоциональную дистанцию между собой и этой потерей. Кроме того, в случае с матерью чувство утраты всегда смешивалось с чувством стыда. В автобиографическом рассказе «В деревне» («In the Village», 1953) Элизабет Бишоп описывает такую ситуацию: молодую женщину забирают в психиатрическую лечебницу после серьезного приступа; ее маленькая дочь остается на попечении бабушки и дедушки. Каждую неделю бабушка отправляет внучку на почту с посылкой, адресованной в психиатрическую лечебницу. Идя по улицам деревни, мимо домов соседей, магазинов и лавочек, девочка рукой прикрывает адрес на посылке, чтобы соседи не увидели его. Девочка стыдится того, что ее мама – сумасшедшая, и не хочет, чтобы об этом сплетничали [9].

На потерю отца, возможно, намекает фраза из второй строфы: «Then practice losing farther, losing faster». Слово «farther» («дальше») на слух легко перепутать со словом «father» («отец»), и представляется, Э. Бишоп сознательно рассчитывала на эту омофонию, когда выбирала именно слово «farther» из множества других возможных слов. Три любимых дома – это дом на острове Ки-Уэст (США) и два дома в Бразилии: один в Петрополисе, где Элизабет Бишоп жила с Лотой да Маседо Соареш и где была, по ее собственным словам, счастлива, как никогда до этого, и второй – вилла «Марианна» в Ору-Прету. Два упомянутых города – это Рио-де-Жанейро и Ору-Прету, которые Бишоп потеряла (как и весь континент – Южную Америку) после самоубийства Лоты. Две «потерянные» реки также отсылают нас к Бразильскому периоду жизни Э. Бишоп – это Амазонка и Тапажос. Что же касается последней строфы, то подавляющее большинство критиков сходятся в том, что здесь подразумевается Элис Метфессель – личный секретарь и последняя любовь Э. Бишоп; страх потерять Элис и стал поводом к написанию «One Art», хотя нельзя не согласиться с Бретт Миллер, которая полагает, что образ утраченной возлюбленной в последней строфе скорее собирательный, нежели конкретный: «The "joking voice," the gesture Elizabeth loved, she loved in Alice, she had loved in Lota, she loved in these other friends dead and gone – the phrase brings them all into the poem» [16].

Итак, утрата вещей, домов, городов и даже континентов – не трагедия; утрата родителей – боль, смягченная временем; но утрата любви – это настоящая беда, и принять потерю, признать ее возможно, согласно Э. Бишоп, только через акт письма (Write it!). Искусство терять и искусство поэзии – это, фактически, одно искусство.

О связи концептов утраты и искусства в стихотворении В. Шимборской – как и в стихотворении Э. Бишоп – говорит уже само название.

Martwa natura z balonikiem

Zamiast powrotu wspomnień
w czasie umierania
zamawiam sobie powrót
pogubionych rzeczy.

Oknami, drzwiami parasole,
walizka, rękawiczki, płaszcz,
żebym mogła powiedzieć:
Na co mi to wszystko.

Agrafki, grzebień ten i tamten,
róża z bibuły, sznurek, nóż,
żebym mogła powiedzieć:
Niczego mi nie żal.

Gdziekolwiek jesteś, kluczu,
staraj się przybyć w porę,
żebym mogła powiedzieć:
Rdza, mój drogi, rdza.

Spadnie chmura zaświadczeń,
przepustek i ankiet,
żebym mogła powiedzieć:
Słoneczko zachodzi.

Zegarku, wypłyń z rzeki.
pozwól się wziąć do ręki,
żebym mogła powiedzieć:
Udajesz godzinę.

Znajdzie się też balonik
porwany przez wiatr,
żebym mogła powiedzieć:
Tutaj nie ma dzieci.

Odfruń w otwarte okno.
odfruń w szeroki świat
niech ktoś zawoła: O!
żebym zapłakać mogła [20, c. 24].

Стихотворение «Martwa natura z balonikiem» было опубликовано в 1957 году в сборнике «Wołanie do Yeti» («Призывы к Йети»). Этот третий по счету сборник поэтессы все критики единодушно называют «вторым дебютом», «прорывом», рождением «настоящей» Шимборской, поскольку в нем проявляется то особенное сочетание иронии и философской глубины, интимности и универсализма, которое впоследствии будет отмечено Нобелевским комитетом.

Заглавие стихотворения указывает на то, что весь текст фактически представляет собой словесную живопись, а именно – натюрморт. Натюрморт – «мертвая натура» – это изображение неподвижных объектов материального мира. Однако натюрморт В. Шимборской динамичен – предметы буквально вихрем проносятся перед взглядом лирического героя и читателя (отметим, что схожее нарушение жанровых канонов мы можем наблюдать и в поэзии Э. Бишоп – особенно в ее словесных пейзажах, в которых динамика всегда стремится преодолеть статику).

Использование перечней и гиперперечней – одна из «фирменных» черт поэтики В. Шимборской. Причем строит перечни В. Шимборска так, чтобы первое впечатление сумбурности, хаотичности, отсутствия единого критерия, объединяющего перечисляемые предметы, сменялось пониманием глубинной связи эти предметов. Так, состав и последовательность предметов, перечисленных в стихотворении «Натюрморт с воздушным шариком», четко продуманы. Сама по себе необходимость обращения к предметам как к полноценным собеседникам обуславливается в первой строфе стихотворения: воспоминания ненадежны, поэтому свидетельством «утраченного времени» станут не они, но потерянные вещи. В. Шимборска напрямую обращается к вещам как к одушевленным существам, призывает их – но лишь затем, чтобы снова прогнать их, приняв, таким образом, факт утраты:

Oknami, drzwiami parasole,
walizka, rękawiczki, płaszcz,
żebym mogła powiedzieć:
Na co mi to wszystko.

Бессистемный, на первый взгляд, набор предметов тщательно продуман и воссоздает материальный фон человеческой жизни от рождения до смерти: разорванный ветром шарик ассоциируется с детством (именно поэтому он возникает только в конце стихотворения – как метафора цикличности жизни, возвращения к началу); плащ, перчатки, сумка, гребень для волос, бумажная роза и т.д. соотносятся с юностью – это атрибуты, выражающие стремление девушки быть красивой, привлекательной; справки, пропуска и анкеты – свидетельства «взрослости», зрелости, спутники скучной рутины, приправленной бюрократией. Однако не все предметы в стихотворении – составляющие обыденного, повседневного антуража. Как обычно, В. Шимборска соединяет преходящее, обыденное и вечное. За вечность в данном стихотворении отвечают те же предметы, которые являются ключевыми в стихотворении Элизабет Бишоп – ключ и часы.

Особое значение этих двух предметов среди множества прочих, перечисленных в стихотворении, В. Шимборска подчеркивает композиционно: и ключ, и часы даны не в составе перечня, а отдельно, и каждому предмету отведена отдельная строфа:

Gdziekolwiek jesteś, kluczu,
staraj się przybyć w porę,
żebym mogła powiedzieć:
Rdza, mój drogi, rdza.

Zegarku, wypłyń z rzeki.
pozwól się wziąć do ręki,
żebym mogła powiedzieć:
Udajesz godzinę.

Именно эти два предмета выводят нас из замкнутого круга повседневности и формируют философский подтекст стихотворения, воплощая собой категории пространства и времени (заметим, что в стихотворении Э. Бишоп связь этих двух категорий подчеркивается формально – утерянные ключи стоят рядом с бесполезно потраченным временем: «Accept the fluster/ of lost door keys, the hour badly spent»). Композиционно выделяя ключ и часы, В. Шимборска, таким образом, подчеркивает, что наши утраты (как материальные, так нематериальные) ценностно значимы именно потому, что они так или иначе соотносятся с категориями пространства и времени. Собственную жизнь мы воспринимаем как движение в пространстве и времени, сопровождаемое приобретениями и утратами, и чем ближе к концу, тем стремительнее приобретения оборачиваются утратами.

Как и в стихотворении Э. Бишоп, в стихотворении В. Шимборской присутствует сложный эмоциональный рисунок. Ироничная отстраненность, доминирующая в первых шести строфах, стремление интонационно «приуменьшить» значимость потерь, сменяется напряженностью в последних строфах. Хотя В. Шимборска не говорит напрямую о личных потерях так, как это делает Э. Бишоп, тем не менее, читателю не составляет труда почувствовать нарастающий драматизм последних строф – драматизм, связанный именно с личными утратами. Так, последняя строка седьмой строфы – «Tutaj nie ma dzieci» – не обманывает своей нарочитой безэмоциональностью; напротив – отсутствие экспрессивной окраски придает всей строфе особую выразительность и напряженность, которая служит эмоциональной «подводкой» к финальной строке стихотворения. Отсутствие детей, о котором хочет сообщить лирическая героиня вернувшемуся из прошлого воздушному шарику – это не только отсутствие собственных детей (о чем, по-видимому, Вислава Шимборска сожалела – хотя в 1957 году вряд ли могла быть уверена в том, что останется бездетной на всю жизнь), но и безвозвратно утраченное детство.

Возможность принять потери (заплакать и таким образом отпустить боль), связывается у В. Шимборской с необходимостью диалога с надежными свидетелями утраченного времени – потерянными вещами, а форма динамического натюрморта помогает осуществить этот необходимый диалог.

Таким образом, Элизабет Бишоп и Вислава Шимборска, затрагивая тему потерь, используют в своих стихотворениях набор схожих приемов: сочетание ироничной отстраненности и драматизма; диалогичность; введение ключевых образов (ключ и часы), создающих наряду с обыденно-повседневным и философское измерение; объединение концептов утраты и искусства в единое семантическое поле.

ИСТОЧНИКИ:
1. Anderson, L. Elizabeth Bishop: Lines of Connection. – Edinburgh University Press, 2013.
2. Baraǹczak, S. Afterword // Szymborska, W. Nothing Twice: Selected Poems / Selected and translated by Stanisław Baraǹczak and Clare Cavanagh. – Kraków: Wydawnictwo Literackie, 1997. – S. 387-393.
3. Bishop, E. The Complete Poems, 1927-1979. – New York: Farrar, Straus and Giroux, 1983.
4. Conversations with Elizabeth Bishop / Edited by George Monteiro. – University Press of Mississippi, 1996.
5. Costello, B. Elizabeth Bishop: Questions of Mastery. – Harvard University Press, 1993.
6. Czermińska, M. Ekphrases in the Poetry of Wisława Szymborska // Teksty Drugie. – Vol. 1. – 2012. – S. 188-200.
7. Dąbrowska, K. Wisława Szymborska – The Poetry of Existence / Translated by Tadeusz Z. Wolański // Culture.pl. – 2014.11.26. – Electronic resource. – Mode of access: culture.pl/…/art…/wislawa-szymborska-the-poetry-of-existence.
8. Elizabeth Bishop in the twenty-first century: reading the new editions / Edited by Angus Cleghorn, Bethany Hicok, and Thomas Travisano. – University of Virginia Press, 2012.
9. Fuss, D. How to Lose Things: Elizabeth Bishop’s Child Mourning. – Electronic resource. – Mode of access: post45.research.yale.edu/…/how-to-lose-things-elizabeth-bi…/.
10. Gabrys, M. Niespisana historia w wierszach Elizabeth Bishop i Wislawy Szymborskiej // O wiele wiecej okien: o amerykanskiej poezji kobiecej / Red. Lucyny Aleksandrowicz-Piedich i Jerzego Kamionowskiego. – Wydawnictwo Universytetu w Bialymstoku, 2008. – S. 72-82.
11. Gabrys, M. Transatlantic Dialogues: Poetry of Elizabeth Bishop and Wislawa Szymborska. – PhD diss. – Ohio State University, 2000.
12. Graf, A. Representing the Other: A Conversation among Mikhail Bakhtin, Elizabeth Bishop, and Wislawa Szymborska // Comparative Literature. – Vol. 57, No. 1. – 2005. – Pp. 84-99.
13. Kalstone, D. Elizabeth Bishop: Questions of memory, questions of travel // Elizabeth Bishop and Her Art / Edited by Lloyd Schwartz and Sybil P. Estess. – The University of Michigan Press, 1983. – Pp. 3-31.
14. McCabe, S. Elizabeth Bishop: Her Poetics of Loss. – Pennsylvania State University Press, 1994.
15. Millier, B. C. Elizabeth Bishop: Life and the Memory of it. – University of California Press, 1993.
16. Millier, B. C. The Drafts of "One Art" // Modern American Poetry. – Electronic resource. – Mode of access: english.illinois.edu/maps/poets/a_f/bishop/drafts.htm.
17. Monteiro, G. Elizabeth Bishop in Brazil and After: A Poetic Career Transformed. – McFarland & Company, 2012.
18. Samuels, P. Deep Skin: Elizabeth Bishop and Visual Art. – Cornell Unicersity Press, 2010.
19. Sivacumar, S. Wisława Szymborska –The extraordinary in the ordinary // The Hindu. – July 2, 2015. – Electronic resource. – Mode of access: thehindu.com/…/wisawa-szymborska-the-ext…/article7382891.ece.
20. Szymborska, W. Sounds, Feelings, Thoughts: Seventy Poems / Translated by Magnus J. Krynski, Robert A. Maguire. - Princeton University Press, 1981.
21. The Cambridge Companion to Elizabeth Bishop / Edited by Angus Cleghorn and Jonathan Ellis. – Cambridge University Press, 2014.
22. Шымборска, В. Паэт i сьвет (Нобэлеўская лекцыя) / Пер. Марыны Казлоўскай // Шымборска, В. Канец i пачатак: выбраныя вершы. – Мiнск: Логвiнаў, 2013. – С. 5-10.

Источник https://www.facebook.com/picasso.pablo.10/posts/10204256325320519
Tags: 20 век, 21 век, Польша, США, поэзия, статья
Subscribe

  • Кто боится Юдоры Уэлти?

    Писательницы американского Юга обрели долголетнюю заслуженную популярность на постсоветском пространстве. С детства мы читаем и перечитываем Харпер…

  • Четверг, стихотворение: Екатерина Воронцова-Дашкова

    Послание к слову "так" О! слово твердое, почтенное от века, Когда ты во устах честнóго человека! Мой дух стремится днесь воспеть тебе хвалу, Во…

  • Стина Джексон, "Серебряная дорога"

    Как видно по обложке, нам обещают сразу всё и ещё немного. Должна признать, что для дебюта это действительно сильная вещь. Добротный скандинавский…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments