Мария Халфина. "Мачеха". Год издания 1975.
Знаю советский фильм "Мачеха", и вот сейчас обнаружила, что он снят по книге.
Хочется обсудить.
Повесть написана очень неожиданным для меня языком, много интересных словечек: "обумись", "личат", "немтырь".
Очень дотошно, подробно описан труд героини, вложенный в ее отношения с падчерицей и в отношения между всеми членами семьи. Ее эмоциональная и социальная зрелость, умение владеть собой, просто потрясают. Все то, что она делает, совершенно вне зоны продуктивного труда. Муж считает, что у нее слабенький умишко, что ей надо бы учиться, работать на производстве. В общем, как обычно, дети сами крепкие, умные да воспитанные, пельмени сами лепятся и в рот прыгают.
То, как она буквально силой заставляет его выполнять отцовские обязанности (придумывает им совместные занятия, разжевывает ему детские реакции, расписывает алгоритм поведения) - у меня нет слов.
На фоне всей этой огромной, по-человечески тяжелой работы с психикой девочки, просто присутствие отца - уже описывается авторкой как неземная круть.
Как матери, мне было очень обидно прочитать концовку. И это жестокое к себе "как могла она, дура окаянная", и это прямо-таки религиозное "Великое это дело – после такого страха лежать на широком, тёплом отцовском плече".
Потом где-то бурей перехлестнуло провода, и погас свет. Стало совсем тоскливо и жутко. Спать легли при свечке. Шура укрыла Светку поверх одеяла своей шубейкой, подоткнула со всех сторон, чтоб не поддувало, и, забрав свечку, ушла в спальню. Долго не спалось. Лезли в голову какие-то старые, забытые страхи и тревожные, неспокойные мысли. Как будто забыла она сделать что-то очень нужное, важное… Или сделала что-то совсем не так, как надо. Ей казалось, что уснули они все на какую-то одну короткую минуту.
Вскочив с постели и нашарив трясущейся рукой спичечный коробок, Шура торопливо зажгла свечку. В ушах всё ещё звучал крик – тоненький, острый, полный ужаса Светкин крик.
Господи, как могла она, дура окаянная, оставить ребёнка в такую ночь одного в тёмной комнате?!
Светка босая, белея рубашонкой, стояла на пороге спальни. Она повалилась в протянутые к ней Шурины руки, вцепилась судорожно в Шурины плечи – такая лёгонькая, маленькая, глупая.
– Ты моя, моя доченька…– заворковала Шура успокоительно. – Вот и всё… И нет ничего. Заберёмся мы сейчас к папке под крыло и будем себе спать, не страшен нам никакой буран.
– Что это ты, дочка? – загудел Павел, принимая Светку из Шуриных рук. – Ты же у меня молодчина, смелая. Ну, ну… ложись, будем спать… Вот так.
Великое это дело – после такого страха лежать на широком, тёплом отцовском плече.
Светка ещё раз тяжело, навзрыд всхлипнула и, закрыв глаза, робко, неуверенно положила руку на грудь отца.
Хочется обсудить.
Повесть написана очень неожиданным для меня языком, много интересных словечек: "обумись", "личат", "немтырь".
Очень дотошно, подробно описан труд героини, вложенный в ее отношения с падчерицей и в отношения между всеми членами семьи. Ее эмоциональная и социальная зрелость, умение владеть собой, просто потрясают. Все то, что она делает, совершенно вне зоны продуктивного труда. Муж считает, что у нее слабенький умишко, что ей надо бы учиться, работать на производстве. В общем, как обычно, дети сами крепкие, умные да воспитанные, пельмени сами лепятся и в рот прыгают.
То, как она буквально силой заставляет его выполнять отцовские обязанности (придумывает им совместные занятия, разжевывает ему детские реакции, расписывает алгоритм поведения) - у меня нет слов.
На фоне всей этой огромной, по-человечески тяжелой работы с психикой девочки, просто присутствие отца - уже описывается авторкой как неземная круть.
Как матери, мне было очень обидно прочитать концовку. И это жестокое к себе "как могла она, дура окаянная", и это прямо-таки религиозное "Великое это дело – после такого страха лежать на широком, тёплом отцовском плече".
Потом где-то бурей перехлестнуло провода, и погас свет. Стало совсем тоскливо и жутко. Спать легли при свечке. Шура укрыла Светку поверх одеяла своей шубейкой, подоткнула со всех сторон, чтоб не поддувало, и, забрав свечку, ушла в спальню. Долго не спалось. Лезли в голову какие-то старые, забытые страхи и тревожные, неспокойные мысли. Как будто забыла она сделать что-то очень нужное, важное… Или сделала что-то совсем не так, как надо. Ей казалось, что уснули они все на какую-то одну короткую минуту.
Вскочив с постели и нашарив трясущейся рукой спичечный коробок, Шура торопливо зажгла свечку. В ушах всё ещё звучал крик – тоненький, острый, полный ужаса Светкин крик.
Господи, как могла она, дура окаянная, оставить ребёнка в такую ночь одного в тёмной комнате?!
Светка босая, белея рубашонкой, стояла на пороге спальни. Она повалилась в протянутые к ней Шурины руки, вцепилась судорожно в Шурины плечи – такая лёгонькая, маленькая, глупая.
– Ты моя, моя доченька…– заворковала Шура успокоительно. – Вот и всё… И нет ничего. Заберёмся мы сейчас к папке под крыло и будем себе спать, не страшен нам никакой буран.
– Что это ты, дочка? – загудел Павел, принимая Светку из Шуриных рук. – Ты же у меня молодчина, смелая. Ну, ну… ложись, будем спать… Вот так.
Великое это дело – после такого страха лежать на широком, тёплом отцовском плече.
Светка ещё раз тяжело, навзрыд всхлипнула и, закрыв глаза, робко, неуверенно положила руку на грудь отца.