felix_mencat (felix_mencat) wrote in fem_books,
felix_mencat
felix_mencat
fem_books

Categories:

Алиса Ганиева "Шайтаны"

Я начала читать, и мне очень нравится, не могу не поделиться.

Кусочек под катом, смотрите сами:

После глухих приветствий, вздыхая и перешептываясь, начали красться вверх по каменистой улочке. Их вел Шапи, сын покойного Хасана. За ним — отец Наиды и приехавшие друзья Шапи, кто-то лакец, кто-то — цунтинец, кто-то русский. За Наидой, касаясь ее руками, шли родственницы.

Пение слышалось еще издали, мешаясь с далеким шумом реки и голосами. Миновав еле видный внутренний дворик, где растаял Шапи с друзьями, Наида и спутницы прошли в комнату, набитую женщинами, которые сидели на треугольных бацадинских табуретках, подушках, а то и просто на коврах и читали зикр. Начались тихие соболезнования, объятия и всхлипывания. Наида протянула хозяйке свой пакет с подарочными носками и полотенцами, та прижала ее к груди. Пришедшим сразу подали белые вышитые подушки, и они уселась у порога, поджав колени и склонив головы.

Бахý в коричневом бархатном платье сидела в центре и медленно, с придыханиями читала аят, предшествующий тысячекратной священной формуле. Затем звякнула четками и завела громко лаилаhа илалаh, и вместе с ней — хором, остальные. В проеме двери показалась и снова исчезла любопытствующая детская фигурка. Потом за стенкой загремел, скатившись, металлический чан и снова стал слышен только ускоряющийся рефрен «нет божества, кроме Аллаха».

Раскрасневшись, Баху качала головой из стороны в сторону, упрямо ударяя на первое «ла», как будто силясь столкнуть со скалы большой камень. Кто кричал громко, прикрыв глаза, кто едва шевелил губами, развернув ладони к лицу так, будто собирался умыться. Наида поймала себя на том, что бессознательно слегка нагибается при каждом повторе.

Закончив зикр, принялись за разговоры. Баху, откинувшись, отдыхала.

— На Белала букIоне[1] Санит после зикра в обморок упала, — сказала тощая белокурая женщина в темно-синей юбке. — Прямо после шахада[2] свалилась.

— Ба! — удивилась молодая в шифоновой косынке.

Занесли глубокий таз, в котором дымились большие, похожие на пельмени, курзе с мясом.

— ХIасанил рохIалье щвайги[3], — пробасила Баху, беря хинк в руки и высасывая из него бульон.

— Амин, амин, — заговорили остальные, протягивая руки к еде.

— Как Амир твой, Бильма? — вполголоса обратилась к приехавшей с Наидой женщине сидящая рядом толстушка.

— Ничего, пу-пу машалла.

— Я слышала, у него проблемы были, — продолжила толстушка, тревожно заглядывая Бильме в глаза.

— У кого? — послышались вопросы.

— У Бильминого сына.

— Оставь да, Тайбат, тебе больше всех надо что ли? — отмахнулась молодая в косынке.

— Я переживаю просто, ва! Хасан, мунагьал чураяв[4], живой был, даже спрашивал про Амира. Амир, говорят, с убитым Абуса сыном общался.

— Его уже замучили этими хабарами. Что все пристали к нему, не пойму? — вспылила Бильма. — Один раз с человеком поговорил, тут же повсюду таскать начали.

— Щиб ккараб[5]? — заволновались бабушки, вытягивая ноги в темных шароварах.

Им перевели.

— Абуса жена тоже говорит, ее сын ни при чем был. Думает, его похитили, оружие ему подкинули, а потом убили, — сообщила Тайбат.

— Астаупирулла[6], — раздалось со всех сторон.

— Может так и было, откуда мы знаем, — вставила Бильма, — а вообще, я не знаю, мне главное, чтобы от Амира отстали. Сейчас, пу-пу, машалла, его не трогают.

Все хором заговорили.

— Что говорят? — спросила у Бильмы оказавшаяся в комнате лачка.

— Жениться, говорят… — улыбнулась Бильма. — Женишь их теперь, трудно стало женить.

— У вас много таких ребят? — спросила лачку Тайбат.

— Вагон! — хлопнула та ладошами. — Все их знают.

— У нас тоже знают, — удовлетворенно отметила Тайбат, высоко поднимая полную руку с капающим хинком. — Даже в некоторых селах свои мечети есть у них.

— Уллубий здесь мечеть, видели, построил! — обрадовано сообщила Баху, с аппетитом доедая содержимое таза. — Миллион, говорят, отдал из кармана!

— Я в Махачкале у них в новом доме была, — тут же загорелась Тайбат. — Три этажа, короче, а на мансарде мечеть себе сделали от души!

В комнату, обнимая по очереди дочерей и племянниц покойного, зашли новые соболезнующие.

— Вая-я-я, еле доехали, — вздохнула белолицая женщина в просторном темном платье с блестками. — В Хаджал-махи пробка была на все село, потом, когда асфальт кончился, мотор заглох. Сразу какие-то машины остановились с ребятами, момент, — починили.

— Сейчас дороги хорошие, Манарша, ты же помнишь, как раньше в скалы рельсы вбивали, сверху деревянные доски клали и так ехали, — сказала хозяйка, складывая на животе запачканные мукой руки.

— Развернуться нельзя было! — с чувством подтвердила Манарша, обращаясь к лачке.

Потом перебралась к бабушкам и они заговорили на аварском о родне, о том, как жарко в Махачкале, и какие там комары, и как покойный Хасан в молодости бывал на праздниках и свадьбах ряженым, прыгал в маске зайцеволка или козла, сыпал толокно, наливал вино, и как покойная Хапсат не хотела за него замуж и три раза сбегала из села, и ее ловили по пути в райцентр.

Наида вышла в соседнюю комнату, устланную убранными от дождя клеенками, на которых сушились раскрытые абрикосы. Тут же на полу в глубоких мисках лежали еще не заправленные медом тюркские сласти.

Дальше, на кухне, было шумно. Резали, натирали, кипятили, чистили, раскатывали, шинковали. Было много девушек: и сельских, и приезжих, городских.

— А, Наида, как выросла! С папой приехала? Мама поправилась? — зажужжало вокруг. Ей подвинули стул, нож и ведро картошки.

После приветствий продолжили разговор о недавнем наводнении. Река подмыла фундамент школы и чуть не снесла железный мост.

— А Тайбат же есть, — тихо зашептала Наиде в ухо соседка, — пошла из реки камни таскать. Вот так юбку задрала, — соседка провела ребром ладони чуть выше своих колен, — камни туда сложила и несет. Какой позор был, вая-я-я!

На кухню, широко улыбаясь, шумно зашла белолицая Манарша.

Звонко перецеловавшись почти со всеми, она остановилась у тонкой узкоплечей девушки, складывавшей на блюдо нарезанные кругами помидоры.

— Этой девочки у нас свадьба осенью?

Та смутилась, оглядываясь на мать.

Мать, с большой родинкой на румяной щеке, всплеснула руками:

— За три месяца все залы забиты, не знаем, что делать. Она хочет только в «Маракеше», я ей говорю, зачем в «Маракеше», давай в «Европе» сделаем.

— Там беспонтово, мама-а, — тихо протянула девушка.

— Хабиб мне тоже говорит, мол, люди скажут, что мы деньги пожалели.

— А в «Эльтаве» нельзя что ли сделать? — спросила Манарша, беря нарезанный девушкой помидор и отправляя его в рот.

— В «Эльтаве» у ее подружки была, она не хочет там же.

— А чемодан взяли уже, да? — спросила хозяйка, заливая молозиво в конвертик из теста и защепляя концы.

— Не говори, — отмахнулась мать, — столько всего дали они, на три года ей хватит. Цепочка вот такой толщины, как горох! Шубу дали, трубку, одежду…

Манарша подсела к Наидиной соседке и тихо зашептала

— Там Бильма приехала, а Тайбат говорит, что ее Амира не просто так на допросы водили. Почему, говорит, он на мавлид сюда не приехал? Потому что, говорит, они зикр не признают. А я ей говорю, да нормальный парень Бильмин сын. Мы же все его знаем. То, что он с Абуса сыном общался, ничего не значит.

— Не говори, Манарша, — шептала собеседница. — Все нервы измотали им, пока мальчика таскали. Этого знаешь? Того знаешь? Эти книги откуда? Те книги откуда? 20 лет ему всего, зачем мучают? Братья хорошо его избили. Чтобы с кем не надо не связывался…

— Баху чай просит! — раздался чей-то крик.

Низенькая крепкая девица разлила густой до черноты чай в стеклянные стаканы и расставила их на подносе, бросив с краю горсть карамелей.

— Чамастак, для Баху покрепче сделай чай! — крикнула ей хозяйка.

На пороге показалась старуха, морщинистая и загорелая, в черном чохто, мешкообразном платье и шароварах. Женщины указали ей пальцами на прибывшую внучку. Внучка, простоволосая и слегка растерянная, сидела в углу, теребя пайетки на черной кофте и поглядывая на сноровистых сверстниц.

— Вай, диляй, гьание ячIе, эбельул,[7] — протянула старуха и, приблизившись, принялась обнимать ее, смущая и забрасывая вопросами.

— Бабушка про учебу спрашивает, Бикá, — стали переводить девушке.

— Наш язык не знает она, — оправдывался чей-то голос.

— Мои тоже не говорят. Я им на своем, они на русском, — произнесла одна из собравшихся.

В это время вернулась Чамастак с одним стаканом на подносе.

— Баху крепче надо.

— Дильа абчIи, я же говорила, — нахмурилась хозяйка, доставая шумовкой из кипящей воды вареные хинкал с молозивом.

— Честно говоря, — возмущенным полушепотом обратилась Манарша к окружающим, — Баху ведет себя, как ханша. На всех мавлидах всегда она главная, на всех зикрах всегда она читает. Очень любит «лиля» заводить, и кушает за троих! Она в эту миску с хинкалом сейчас чуть сама не упала, я говорю!

Женщины тихо засмеялись.

— Вот ты даешь, Манарша!

— А что, неправда что ли? — возразила та, распуская улыбку во все белое лицо.

— А где Урузма? — вдруг спросила хозяйка.

Женщины засуетились. Старуха заговорила на аварском о том, что Урузма сегодня непременно обещала прийти попеть «лиля». Кто-то предложил отправить за Урузмой девочек и те, возбужденно шепчась, пошли к выходу. Наиду подняли с места и послали вместе со всеми.

АПД. Нет, не могу вот еще кусок:

Во дворе вдоль окон стояли длинные деревянные скамейки, где сидели соболезнующие мужчины.

— Быстро идем, а то смотрят на нас, — говорили девушки, оглядываясь друг на друга.

— Ты меня знаешь? Меня Эльмира зовут, — сказала смуглокожая, оглядывая Наиду с ног до головы, — я тебя на Арсенчика свадьбе видела, ты еще в красном платье была.

— Наверное, — улыбнулась Наида.

Когда вышли за ворота, Эльмира насмешливо обернулась к девушке, резавшей помидоры:

— Саида, там твой жених сидел.

— Завидуешь? — улыбнулась Саида.

— А платье выбрали? — спросила ее Бика, откидывая назад длинные волосы.

— Такое саулское платье! — зажглась Саида. — Кофейное, за 150 тысяч взяли, с японским шлейфом. Здесь, короче, корсет, здесь — ручная вышивка, жемчуг, сваровски, туда-сюда. У меня подружка когда замуж выходила, она в Москву ездила за платьем, но там таких шикарных нет, как в наших салонах. Купила лажовое, без шлейфа. Жених оплатил.

— Да, у некоторых женихи и машину сами оформляют, — мечтательно затянула Бика. — А прическу знаешь где делать?

— В «Карине» думаю, у Зумруд.

— У Зумруд не делай, — покачала головой Бика. — Она всем одинаковые делает, на лицо не смотрит. И знаешь, что я тебе посоветую? Татуаж губ.

— Не-е-ет, больно же, Бика!

— Тебе укольчик сделают, больно не будет, не верь! — начала Бика, но низенькая Чамастак шикнула:

— Не кричите, вы же на букIон приехали! Твоя косынка где? — обратилась она к Бике.

— А я на мавлидах не сижу, мне можно без косынки, — пробурчала Бика.

— Слышите, что она говорит? — поразилась Чамастак, всплескивая руками.

Наида прервала ее:

— Кто такая Урузма?

— Первая жена Хасана, мунагьал чураяв. Она с ним только год прожила, еще до войны.

— А почему так мало?

— Не нравилась ему. Родители его жениться заставили. Он чуть-чуть пожил с ней, а потом отослал.

Наида скользила по мокрым после дождя камням, цепляясь за стены с высеченными кое-где спиралями и арабскими надписями. В старой части села все дома сливались в одну единую каменную крепость с узкими улочками и арочными переходами. За дверными провалами необитаемых жилищ просвечивали длинные срединные столбы, черные от многовековой копоти. Урузма жила в одной из трехэтажных башен с маленькими не застекленными окошками и плоской крышей, которую она укатывала бетонным катком.

Сюда — позвала Чамастак, и они поднялись по ступеням в просторную темную комнату с большими деревянными ларями по углам. Под потолком висели сушеные пучки зверобоя, полыни и крапивы, на стенах — деревянные ящики для кухонной утвари с унцукульской резьбой.

Урузмы не было.

— Может, в поле пошла? — тяжело выдохнула Эльмира.

— Сегодня не могла она пойти, сегодня третий день, — откликнулась Чамастак.

Вышли. Плоские, кое-где провалившиеся крыши уходили вниз по склону. Чуть ниже белели новые постройки с огородами. Внизу шумела река, а напротив, вынырнув из-за тумана вставала высокая лесистая гора.

С соседней крыши за ними наблюдала похожая на монахиню старушка в черном чохто.

— ГьурчIами![9] — обратилась к ней Чамастак на аварском. В ответ старушка охотно заговорила и, расспросив подробно про всех девушек, кто они и чьи, и откуда приехали, сообщила, что Урузмы сегодня не было с раннего утра.

Постояв в нерешительности, девушки отправились назад. Бика, обиженно шла впереди, теребя свои пайетки, когда прямо перед ней, на землю повалился осел и стал с ревом вертеться спиной в пыли. Бика пронзительно взвизгнула.

— ГIабдал,[10] — крикнула Чамастак.

— Чего? — не поняв ругательства, спросила Бика, еще не отойдя от испуга.

Эльмира засмеялась:

— Пойдемте, еще поищем Урузму. Может, она на кладбище?

— На кладбище ей сейчас нельзя, — ответила Чамастак, — нет ее там.

— Значит, в поле все-таки, — упрямо настаивала Эльмира. — Вон они, ходят.

И указала на гору.

Приложив ладонь козырьком ко лбу, Наида увидела, как по горным тропкам спускаются две маленькие согнутые женские фигуры с огромными стогами сена на спинах.

— Это Абасиляй и Каримиляй, — сказала Чамастак, прищурившись. — Это не Урузма.

— Ой, пойдемте тогда назад, — заныла Бика, стряхивая с юбки поднятую ослом пыль.

— Да, — согласилась Эльмира. — только надо через магазин пойти. Вдруг, она там.

— А дети у нее есть? — неожиданно спросила Наида.

— Нет. И братьев-сестер тоже нет. Ее отца убили, когда она родилась только.

— Кто убил?

— Двоюродный брат. Урузмин отец же есть, он был ученый человек. Коран знал. Он себе в доме даже дырку сделал в стене, высовывал оттуда голову наружу и так читал Коран, чтобы светлее было. А уши глиной залеплял, чтобы шум не мешал. Ну вот, это, и когда умер его дядя, ему предложили ясин читать и другие молитвы на могиле. Несколько ночей он должен был на кладбище ночевать. А двоюродный брат его тоже немножко знал Коран и тоже хотел читать, но его алимы не пускали, потому что он был нечистый. Ему только 15 лет было — из-за этого. И, это, один раз даже подрались они двое на могиле. Но тут голос из могилы раздался и остановил их. Урузминому отцу от души завидовали, потому что он был ученый. Начали эти враги натравливать на ученого этого пацана, двоюродного брата. И мальчик его убил, в конце концов. Воткнул нож и побежал через все село прятаться у врагов.

— И судили его?

— Судили, только семья Урузмы мстить не стала. Маслиат[11] сделали. Он в село вернулся через три года, надел белую простынь и пошел к Урузминой матери и братьям. Лег на землю, положил ей в руки нож и говорит, типа, я твой къурбан[12], убей меня. Но она его простила.

Девушки дошли до магазинчика, у которого стояла высохшая золотозубая женщина с завернутой в лепешку халвой — даром для соболезнующих.

— Яхарай?[13] — обратилась к ней Чамастак и они, отойдя в сторонку, заговорили на аварском.

— Вай Алла-а-а, как мне надоело здесь, — протянула Бика, доставая мобильник и вертя его в руках.

— Фотки покажи, — подскочила к ней Саида. — Аминка здесь какая красотка! Мамина!

— СубханАллах[14], красивая, — согласилась Бика.

— Уя, это Баришка что ли, из Педа? — спросила Эльмира, тоже взглядывая на экранчик изящного телефона.

— Да, это мы фоткались, когда мелирование модно было.

— А ты что с ней общаешься? — возмутилась Эльмира, задирая смуглые руки. — Ее знаешь, как на телефон засняли? Я сама всю запись не видела, но у всех пацанов этот ролик есть. Русик мне даже кусочек показывал, где она в парке голая сидит, лицо прячет.

— Да ты что! — поразилась Бика. — Это из-за этого она в Кизилюрт переезжает?

— Ее там тоже не оставят, — усмехнулась Наида.

В это время подошла Чамастак и, оглядываясь на удаляющуюся золотозубую женщину, заговорила:

— Родственница наша, в то село, наверху, замуж вышла. Тяжело, говорит. Света-воды нет. Шесть детей у нее, а еще четыре умерли без врачей. Она назад, домой пошла. До вечера будет идти.

— А почему не подвезет никто? — спросила Бика.

— Дороги нету туда, — отмахнулась Чамастак и зашла в магазин.За ней — Эльмира.

Когда они скрылись, на площадке перед магазином, вывернув из-за угла, остановилась серебристая тонированная Лада Приора с очень низкой посадкой. Из Лады проворно выскочили двое неизвестных молодых мужчин, которых Наида не успела толком разглядеть. Схватили брыкающуюся Саиду за плечи и потащили к автомобилю. Бика закричала и вцепилась Саиде в руку. Из магазина выбежали девушки, следом за ними — продавщица. Похитители отпихнули Бику, втолкнули Саиду в машину и в следующее мгновение уже скрылись из глаз, завернув за угол сельского клуба. Все произошло так неожиданно и стремительно, что никто не успел ничего толком предпринять.

Растрепанная Бика напала на Наиду:

— Ты что мне не помогала?

Продавщица крикнула что-то в сторону магазина, откуда высунулась маленькая девочка в старых колготках, и заторопилась к дому Хасана.

— Вабабай! — запричитала Чамастак и побежала вслед за ней.

АПД.2

какой кусок классный:

— А знаете, как у нас в селе раньше было? Девушка, когда захочет замуж, выходила перед годеканом, становилась на крышу и объявляла об этом. Старейшины ее спрашивали, кого именно она хочет в мужья. И девушка показывала.

— Правда, Камиль? — спросила она кого-то, мелькнувшего в двери.

Тот услышал вопрос, но ничего не ответил.

— А если этот человек был против?

— Он должен был откупаться. В адатах все было прописано: сколько он должен дать добра, если отказался жениться, сколько должен дать, если тронул девушку за локоть…

...

— Да, — продолжала Аминат, показывая, как лучше чесать шерсть, — раньше девушек по-другому воспитывали. Сколько мы стихов знали! Уй, километры! Махмуда всего знали, Анхил Марин всю знали!

— Я знаю, это та, которой наиб губы зашил, чтобы она свободные песни не пела и в пропасть сбросил. И еще, когда она на свадьбе пела, кто-то в воздух стрелял, а попал в ее дочку. Но она все равно не прервала своей песни. Дочку руками придерживала, а сама продолжала петь, — затараторила Бика.

Аминат покачала головой.

— Про губы и пропасть вранье, это все придумали. Кто мог ей губы зашить? Когда ей было пятнадцать лет, их поле уничтожила корова одного ругуджинца, и она так его избила, что он умер через несколько дней. За это по адатам ее из села даже выслали. Самое страшное наказание для горца. А в другой раз, когда она уже вернулась и жила на хуторе рядом с Ругуджой, утром смотрит, у семи ее баранов курдюки отрезаны. Она взяла, по следу крови дошла до соседнего хутора и зарезала там семь коров. Чтобы отомстить. Ругуджинки себя в обиду не дадут!
Tags: 21 век, Кавказ, Россия, религия, русский язык, свой голос, этнография
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments