Ольга Майорова (maiorova) wrote in fem_books,
Ольга Майорова
maiorova
fem_books

Categories:

Полёт мраморного лебедя

Проглядывая лонг-лист пресловутого Русского Букера, я натолкнулась на знакомое-незнакомое имя: Елена Григорьевна Скульская. Григория Скульского знаю - интересная, нисколько не сусальная дилогия о военных моряках. Неужели, думаю, дочь? Полезла читать и пропала. Втянуло в чужую биографию, как в водоворот.

В детстве человек со всем на свете сталкивается впервые. И то, что увидел впервые, принимает как должное и единственно верное. И просто не знает, что он несчастлив или, например, нелюбим. Я почти до самой старости думала, что любовь близких людей можно заслужить. Я и подруг себе выбирала, похожих на мать и сестру, и они поддерживали во мне ощущение вины за мое благополучие и сытую жизнь, ощущение некрасивости и неуспеха.

С одной стороны, "детский роман", а именно таков подзаголовок "Мраморного лебедя", можно сказать, описывает баловницу судьбы: отец - популярный советский писатель, мать - душа общества, в доме собираются литературные салоны... Училась не где-нибудь, а на филфаке Тартуского университета, у самого Лотмана и самой Зары Минц (В интервью на "Эхе" имена записаны с голоса как Вутман и Мин... Кто-то их не знает. Я бы шкуру с задницы продала, чтобы хоть увидать этих великих учёных). И сразу хочется спросить - а толку?? За восхитительным фасадом скрывалось циничное и изобретательное эмоциональное насилие, и любая страница детства словно вымазана в издёвках, в манипуляциях, в откровенном глумлении.

[Сплошные триггеры, открывайте с осторожностью]И к тому же вскоре мама узнала, что я не Лиля, а Елена [отец записал Еленой по совету паспортистки]. И она придумала такую игру: она входила в комнату и говорила:
— Где же моя Лилечка?
— Это я, мама!
— Нет, это какая-то плохая Ленка, а хорошей моей Лилечки нет здесь!
— Мамочка, это я, я!
— Нет, это злая Ленка, противная Ленка, а Лилечки нет!
— Мама, узнай меня, узнай, пожалуйста!
И меня, задыхающуюся от слез, в конце концов признавали.

Перед самыми главными праздниками — Новым годом и днем рождения — мама начинала мне объяснять, почему на сей раз я не получу ни одного подарка. Мне припоминались все мои неудачи, все проступки, они расцвечивались постыдными подробностями.
…А еще перед праздниками вспоминали внеочередные, некалендарные подарки: игрушки, куклу Таню, альбом для рисования, книжку Бианки, летние коричневые сандалии. Было совершенно ясно, что все подарки давно и с избытком получены и назавтра, в день праздника, я должна буду радоваться за тех, кто заслужил подарки куда больше, чем я.
Вечером я засыпала от горя, нарыдавшись до хрипа, до той степени отчаяния, которую знают только дети, не умеющие цепляться за жизнь.
А утром возле моей кровати стоял стул, которого не было вечером, а на стуле высилась невероятная гора подарков, завернутых в красивейшую бумагу, перевязанных блестящими ленточками. Подарки были не только на стуле: на гвозде, на плечиках, висело надо мной новое платье. Предстояло развязывать, перебирать, открывать коробочки…
Наверное, маме казалось, что, настрадавшись вечером, я буду утром особенно счастлива, но я рыдала еще горше, чем перед сном. Я не верю в счастье, которое обрушивается на тебя; для меня это — как обрушение дома, и ты остаешься навсегда под обломками.

Я вернулась домой в сиянии и ужасе первого поцелуя, в чем тут же призналась маме. Она распахнула двери из прихожей к отцу в кабинет и закричала:
— Поздравляю тебя! Твоя мечта сбылась! Твоя дочь стала шлюхой!
Папа вылетел в коридор и ударил меня по щеке, не разбираясь.
И тут же пожалел, тут же испугался, что наша дружба кончилась. И мама испугалась, потому что ее злоба и ненависть прорвались так очевидно. И я испугалась, интуитивно почувствовав пошлость и ничтожность происходящего.


Если эти мамины игры вкупе с папиным попустительством имели хорошее последствие, то наверное, лишь одно: вырастили нетерпимость к погорелому театру. Скульская описывает иногда совершенно инфернальные фигуры вроде Крошки Тухеса или студентки, которая зарабатывала на жизнь, рожая детей богатым усыновителям. Легендарный филфак в её изображении похож на кунсткамеру. Зыбучую и "предательскую" его атмосферу она объясняет вечной конкуренцией девушек за юношей, коих по понятным причинам на филологическом мало. Это искусство, доступное только перенёсшим детские травмы: наряду с безобразным, липким и невыносимым, но от этого не менее настоящим, воспринимать прекрасное "но зато".

Прочесть можно здесь: http://magazines.russ.ru/zvezda/2014/5/2s.html
Tags: 20 век, Россия, Эстония, взросление, впечатления от чтения, детство, домашнее насилие, мемуаристика, русский язык
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 26 comments