Ольга Майорова (maiorova) wrote in fem_books,
Ольга Майорова
maiorova
fem_books

Categories:

Сиркка Туркка

Сиркка Туркка [Sirkka Turkka] родилась в 1937 году в Хельсинки, в семье канцеляристки и военнослужащего. Закончив школу, в 1962 году она поступила в Хельсинкский университет, и выпустившись со степенью бакалавра искусств, решила получать второе образование. В конной школе Сиркка Туркка получила звание "конюх-магистр". Вся её дальнейшая жизнь и поэзия были связаны с животными.



Вообще послужной список поэтессы представляет собой отдельное произведение искусства.
1960-е годы -- городской школьный совет Хельсинки (аналог гороно).
1965 -- библиотека больницы «Аврора»
1971–1972 -- городской школьный совет Хельсинки
1974–1975 -- библиотека больницы Никкиля
1975-1980 -- конюшня Эспоо
1981 г -- поместье Хонкола, должность "смотрительница конюшни".
С 1974 года -- свободная писательница.

Сейчас Сиркка Туркка живёт в Лохья, готовит к изданию том избранной лирики. Не буду говорить умных слов и сравнивать её с другими поэтессами. Уникальна. Других таких нет

Из сборника «Комната в космосе» [Huone avaruudessa], 1973

* * *
Одинокий алкаш
забрёл на парковку.
Бросил монету в счётчик и
отливает.

Из сборника «Муж, который слишком любил свою жену» [Mies joka rakasti vaimoaan liikaa], 1979

* * *
Жил однажды мужчина, который любил жену свою так, что у него не хватало сил ни на что другое.
Сапоги у него на ногах развалились, тулуп истрепался до паутины,
а пуговицы с рубашки улетали в небеса
только от ударов любящего сердца.
Жена страдала от укусов бедности,
нищета заглядывала в окна, ничто не ладилось,
а муж только знай себе любил.

Это случилось в России при виде коптилки,
когда люди были ещё снегами богаты,
когда водка сверкала в надтреснутых стопках, как яхонт,
и огуречный ломтик был прозрачен, подобно мечте,
а возле усадьбы священника у каменного амбара
на поводке у собаки звенел бубенец, как бывает во сне.
Морозной ночью меня осенило: собаки – это пироги сердца,
тёплые и сытные, и где-то в глубинах души
у меня глыбой
кусок старой России, кроха тяжкой, как крест любви.
Удавки звёзд качаются тихо,
угол дома корёжится, рвётся, что-то ломается в этом безмолвии.
То тут, то там в снегу умирает старое дерево,
деревянное сердце не переносит этакого холода.
В мерцании ночи спит Бог – старая история,
а у Луны такой взгляд, будто настал конец света.

* * *
В день святого Франциска лесные олени стоят
как сенные шесты в тёмный октябрьский вечер.
Жизнь – спектакль, и суть этой пьесы:
идите вы на..., вся компания.
История полна удушений и ударов топора,
нежности будней.
Я пнула собаку, не придумав ничего другого
длинным серым днём.
На отделении однажды мешком с мочой ляпнули по голове,
ткнули ножкой стула в глаз,
а одна всегда была привязана к койке,
ей, видите ли, нигде не нравилось.
Здесь никого насильно не держат, а без причины – это да.
Мы падаем на колени.
Святой Франциск, не оставь нас.
У меня есть всё-таки вешалка, а у собаки
из года в год всё тот же линялый плащ.
Солнце, не оставь нас.
Не оставь сильное, усталое дерево, к которому
притуляется птица.
Свет, снизойди на нас.
Это молитва, звёзды теперь
твёрдые и холодные.
Птица, маленькая
пичужка.

Из сборника «Вернись, малютка Шеба» [Tule takaisin, pikku Sheba], 1986

* * *
Ты для меня – это извечный вопрос.
Ты не меня любишь,
ты любишь своё новое зелёное пальто,
ты в нём спишь.
Петух спит в прихожей на шляпной полке.
Я вижу,как ты уходишь, твоя спина удаляется,
пока пальто и ты совсем не исчезнете:
я так часто смотрела тебе вслед.
Этим искусством я владею, это своего рода дарование,
ему нельзя научиться, в него
нельзя проникнуть, а если проник,
оттуда не выберешься.
Но всегда ты приходишь обратно.
А я смотрю на тебя и кручу
сырую салаку, как молот, за хвост,
мечу её на траекторию.
И она попадает точно к белому
коту – тому, что ходит, скривив голову,
с тоской в глазах, от всех в стороне.
У него душевная травма,
возможно – какой-то извечный вопрос.

Из сборника «Так сильно ударил этот ветер» [Niin kovaa se tuuli löi], 2004

* * *
Маршируй, косматая овца, маршируй,
Ничего, кроме неба и кроваво-красной земли,
между ними лишь малый зазор, куда
помещается дым сигареты.
Лошадь стоит, вытянув шею, овца, тишина
сочится из шерсти её.
И дождь делает слышной тишину,
Четвёртую Шостаковича, камня
пот делает зримой боль.
Stella by Starlight потихоньку
тычется мордой в ладонь, а потом
в подмышку, в до-минор, в милосердие.

* * *
Сельма, собачка, послушай – цветы
только чуть пригибались, когда шли мы,
журавли, лебеди со своим серым потомством,
мы были немножко лисицами.
В ряд купыри – сначала мамаша,
потом мамаша опять, а потом
сердитый отец.
Осень пришла, Сельма, пришёл
снег высотой до ушей, до головы,
пришёл твёрдый наст – лосиная смерть.
Ты всё ходишь со мной вдоль морозной зимы,
ходит твоя смешная улыбка, могила твоя.
Вдоль рек ледяных, только мы, недотёпы –
к церкви собачьей, к ангелам лисьим.

* * *
В жизни должен быть слышен этот
цокот стальных каблуков.
Ystävä*, друг, прости
и вспоминай мои лучшие дни,
тот белый шиповник.
Нас, заблудших – всех, кто
шагает один и по дорогам теней
в компании ангелов.

* ystävä (фин.) – друг. В стихотворении употреблены и финское, и русское слово «друг».

Переводы Элеоноры Иоффе
Tags: 20 век, Европа, Финляндия, классика, поэзия, финский язык
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments