felix_mencat (felix_mencat) wrote in fem_books,
felix_mencat
felix_mencat
fem_books

Categories:

Дина Яфаcова (Узбекистан - Дания)



Дина Яфасова, узбекская журналистка, живет теперь в Дании и написала уже две публицистические книги, вызвавшие большой интерес:

В 2006 году бестселлером стал «Дневник из Сандхольма», первая датская книга Яфасовой, в которой описывается трагедия изгнания, а также будни лагеря для беженцев, в который журналистка попала не по своей воле. Датское общество с изумлением узнало о чудовищных проблемах людей внутри этой благополучной страны.

В 2011 году вышла "Не называй меня жертвой!" о трагической истории одной простой, безвинно арестованной женщины из Калькутты, помещённой в особую камеру для террористов, в результате пыток потерявшей способность ходить и спасённой организацией Amnesty International и датскими врачами.

Интервью с Диной на Часкоре - http://www.chaskor.ru/article/dina_yafacova_istoriya_ob_ade_kotoryj_est_delo_ruk_chelovecheskih_24721

Под катом очень любопытный рассказ о ее детстве, жизни, словом, биолграфии, прекрасно написанный:

«Книга должна быть ледоколом для замерзшего в нас моря»

Вместо авторской биографии

Сейчас, когда разбегается эта строка, мне еще далеко до почтенного возраста, в котором компонуется бумажная биография, но я уже перешагнула рубеж, за которым остается тезисное CV. Да и какая может быть биография у человека, исследователя по натуре и лирика в душе, чей хлеб, и вода, и воздух, со временем всё больше и больше – опасная канатоходческая игра в неуловимое таинство слов. Они, эти слова, в том числе о перипетиях пути, вкрапляются тенью меж строк и в щельях меж букв, мигая по закоулкам страниц настоящих и задуманных книг. Но вряд ли им стать биографией. Мне, не терпящей официоза и анкетного перечня дат, наверное, легче писать еще одну историю мира, чем из пряжи собственной жизни ткать цельный ковер. Так что не обессудьте – ковра не будет. Разве что отдельные разноцветные ниточки, хаотично выдернутые из переплетений судьбы.

Год, на который пришелся мой преждевременный день рождения, не отмечен открытиями и катастрофами, разве что умерли Коко Шанель, Арне Якобсен и Луи Армстронг, но родились Свободная Кристиания и королевство магии Диснейуорлд. Правда, смею предположить, что мои родители об этом не знали, да и знать не могли, поскольку жили за железным занавесом.

Мое счастливое детство, моя сладкая горькая родина, моя гордость и моя тоска, всё это - и тогда и сейчас – Советский Союз. Страна, империя и эпоха, какой больше нет и не будет. Вавилон, перекресток культур. Намеренно потопленная Атлантида. Разбитое зеркало, осколки которого разлетелись по свету. Один из них – это я.

Мои родители (единственный брак, дружба со школьной скамьи, неисправимые однолюбы) – простые люди в буквальных смыслах. Отец – путешественник, водителем большегруза объездил полмира, от Восточной Европы до дальних востоков, доставляя гуманитарые грузы в горячие точки, туда, где войны и катастрофы, где люди остались без помощи. Мама – фармацевт, всю жизнь в белом халате, с пробирками и аптекарскими весами в руках.

Город детства, под небом, в горах, на высоте три тысячи метров - русскоязычный стотысячный остров в центре Центральной Азии, которая мост меж Востоком и Западом и культурный ковчег из сотни национальностей. Все жители – друзья и соседи – иммигранты во втором поколении. С одной стороны, эвакуированные во время войны из России, Польши, Украины, Прибалтики. С другой - потомки пассионариев, сосланных и бежавших в азиатскую глушь при сталинских чистках. С третьей - дети неисправимых романтиков, приехавших на освоение хлебных земель.

Дом детства - четвертый верхний этаж советской постройки, над которым – каленая южная крыша, а под ней духота, но никакой тесноты: не по-советски просторные зал, кухня, коридор и балконы, и окна маленькой детской, которую делила с сестрой, - на восток, туда, где рождается день. Вид из окна – превеликий. Во льдах уснувшая корона Памира, взлетевшая над мирской суетой, у подножья которой караванил Шелковый Путь. Над вершинами только и есть – одинокий зов вечности. Не мудрено, что мой ученический стол стоял у окна, и именно в эту, озаренную светом снежную даль, я влюбленно глядела часами вместо того, чтобы решать уравнения.

Но самый глубокий след оставили не горизонты, а люди. Например, прабабушка по линии матери - маленькая сильная женщина, не умевшая ни читать, ни писать, но пережившая две мировые войны и гражданскую. Такого многолоскутья из песен, сказок и притч, такого лица, освещенного и освященного, в лучевых бороздах морщин, такой чудодейственной силы характера, который был у нее, мне больше не приходилось встречать.

Все детство и юность – беспрекословное служение музе, ежедневная дань в виде игр на скрипке, до одурения, онемения пальцев. Закаменелый горбик мозоли на среднем пальце правой руки, от многочасовых прирастаний к смычку, есть и сейчас. Учителя и родители чаяли во мне музыканта, которых хватало в нашем роду. Я бы пополнила эти ряды, если бы не...

Это было поспешное и по-детски наивное можно сказать эссе – в школе, лет в десять. Учитель русского языка и литературы Лидия Павловна Попова увела меня в хоромы учительской и долго, серьезно наставляла о том, что «теперь, моя милая девочка, ты только со мной, и ни химия, ни физика тебе не нужны, потому что вот это... слышишь, вот это... это твое.»

Советскому авторитету учителя возразить невозможно. Да и не очень хотелось.

Помню полуношные бдения за столом у окна, но не помню, что я писала. И крики мамы из спальни: «Уже два часа ночи! Быстро в кровать! Утром же в школу!».

С тринадцати лет – городская газета, куда бабушка, типографский корректор, меня привела. Сказала со вздохом: ну что вот с ней делать, отговорите хоть вы... Это был 1985-й, Горбачев, перестройка... критический голос, не всеми любимый, пустил корешки тогда. И сразу, со школьной скамьи, даже смешно вспоминать, провинциальная слава городского масштаба, от которой уехала без сожалений в семнадцать лет от роду в самостоятельный мир, в столицу, вырастать в человека и учиться у жизни.

А в двадцать мир рухнул: кончился Советский Союз. Краснокоже-имперские паспорта автоматически обменяли на незрелозеленые, и нам объявили, нас не спрося, что отечество больше не Советский Союз, а независимый Узбекистан. Другая страна. Так обрубили родину, лингвистически, географически, оставив два процента от ее территории и слабодышащую культурную тень.

В 1993-м – университетский диплом журналиста и замужество за человеком, который, я верю, из особого теста. Мой муж мне, к слову сказать, во всех ситуациях и тягач, и толкач, и опора, и пристань. Мы растим сына и дочь.

Все девяностые – клондайк журналистской работы, спускание с аквалангом на дно, на дно диктатуры, марафон по провинциям, мотание по затерянным в горах кишлакам, куда не ступала подцензурная пресса. От больниц, где умирали дехканки, покончившие самосожжением, до хлопковых полей, где эксплуатируется детство детей, до тюрем в голодных степях – архипелага пыток, и засаванненных песком островов в усопшем Аральском море, где на людях испытывалось секретное бактериологическое оружие. То есть постоянные вылазки у тирании под носом. Заглядывание спруту в глаза. Эта работа, эти расследования, выходившие в Дании, США и Германии (одно из которых, о госцензуре, вошло в материалы официального слушания в Конгрессе США), эта «старая добрая писанина», по Бродскому, заработала «род успеха» - заработала мне изгнание. Exile – мой действительный статус, обозначенный ООНовским паспортом. Моя семья заплатила эту цену со мной.

С 2002-го я, и мы все - граждане мира. Соленый опыт. Трудный причал, терпкий своей экзотичностью. За ним – многолетнее хождение по лезвию бритвы, нешуточные допросы в переименованном КГБ, когда ломают так, что не знаешь, вернешься ль домой; когда боль, тревога, бессонница, возмущение, страх; когда клокочущий адреналин, борьба за достоинство, за право оставаться собой, за выживание - сначала на родине, потом вне ее: через пропасть не прыгают в два прыжка, только в один. Эту историю я рассказала в книге документальной прозы «Самый темный час – перед рассветом» (в датской версии «Дневник из Сандхольма»), с которой дебютировала в 2006-м в крупнейшем скандинавском издательстве Gyldendal, и которая стала одной из самых обсуждаемых книг года. «Дневник из Сандхольма», как и само это место Сандхольм, где я оказалась в начале изгнания, где жизнь раскололась на до и после, где душа зачерпнулась на ту глубину, в которой омылась от плевел, стали трамплином в литературу.

Изгнание – условие творчества. Седьмой исток оригинальности. Время to go solo. Когда обрываются корни – остается только взлететь...

Изгнание, куда занесло пассатом судьбы, в начале представлялось метафизической смертью, потому как обрыв, языка и корней, уход от себя, а значит от жизни: что может быть в этом хорошего? Но потом поняла, что не ухожу, а возвращаюсь к себе. Именно так: возвращаюсь, к себе. Изгнание освободило от кандалов. Отсекло от жизни все лишнее. Я стала ближе к корню души. Я стала собой. А это ли не главное предназначение жизни – быть самими собой?

Смена страны и провал в изоляцию, едва ли сравнимую с изгнанием внутренним, вызвали смену жанра, смену творческого темперамента. От мобильной, всезнающей, но лаконичной журналистики перешла к одинокому писательскому труду, от исследования социальных проблем – к освоению человеческих космосов. С годами, а может быть с опытом, пришло понимание, что «события – только пена вещей», и что внутренний мир человека даже богаче внешнего мира. К нему, покрытому тайной, так никем неразгаданному, думаю обращаться и впредь. Вслед за Кафкой считаю, что «книга должна быть ледоколом для замерзшего в нас моря».

В Дании, где я живу, меня называют и русским, и датским, и узбекским писателем. И то и другое – ошибка. И то и другое – правда.

Предки мои – булгары из Волжской Булгарии, кочевые тюркских кровей. Знаю наверняка, что среди моих прадедов были такие, кто воинственно скакал на конях, и кто мирно вспахивал поле. От них, всадников Великой Степи и гордых потомков скифов, я унаследовала вкус к вольным ветрам и неумение растворяться в толпе. Но если это колено я прослеживаю до 1775-го года, то географию генов (современная наука позволяет и это) – аж от Адама и Евы, ушедших, как известно, из Африки лет двести тысяч назад, пересекших Ближний Восток и заселевших Европу.

Несмотря на осознание культурных корней, мой единственный этнос – космополит; мое гражданство и моя же творческая мастерская - весь мир; религия, которую я исповедаю и которой, дай Бог, не изменю никогда – гуманизм.

Кстати, через эти очки литература изгнания не представляется уходом от мира. Она ближе к миру, чем мир и глубже в мире, чем мир, когда не повязана национальными узами. Это выход в иную область - вне этносов, государств и границ. Это как птица, у которой все небо – ее.

Датские журналисты задают мне вопрос: почему не пишу на языке той страны, в которой живу? На что всегда отвечаю спасибо, за доверие большое спасибо, но не все исчисляется страной проживания.

Нет чести большей для литератора, чем быть принятым городом, где живет и подмигивает – с крыш, колоколен, шпилей, камней - дух сказок великого Андерсена. Нет чести большей для литератора, которого читают на языке этих мест, уметь изъясняться на языке этих мест. Но только в сокровищнице русского языка я чувствую себя по-настоящему дома. И дело не столько в способностях, сколько в желании подлинного.

Писатель, конечно же, странник, но странник одноязычный. Писать - вести кладку из слов на бумажном фундаменте - как переводить потоки сознания, одевать в телесную оболочку букв то, что произрастает из сердца души. Искусство это постигнет тот, кто способен вглядеться не вдаль, а вглубь. В первую очередь - вглубь себя. В себя и в свою тишину.

Именно там, в лабиринтах генетической памяти, в тайниках душевного существа, мерцает глубинный голос, оставляющий след на бумаге. Этот голос пускает ростки еще до того, как нас учат писать. Он питается всем, что настраивает струны души. Но на берег сознания выносится на том языке, в котором живет сознание. И выносится, и владеет тобой, окропляя бумагу, которой еще предстоит обратиться историей, которой еще предстоит постигнуть таинство слов, которые есть не поиск, а извержение найденного, и которые есть катарсис.

Если правда, что книга есть инструмент, чтобы познать сознания... Если правда, что книга есть инструмент, чтобы растить наши души... Если правда, что книга есть инструмент, чтобы улучшать этот мир... улучшать, через себя, ибо мир уже создан... То чем меньше расстояние от души до пера, ее написавшего, тем больше шансов у книги следовать своей миссии.


Копенгаген, 2007
Tags: 21 век, non-fiction, Дания, Узбекистан, датский язык, мемуаристика, мигрантки, публицистика, судьба женщины
Subscribe

Recent Posts from This Community

  • Вера Гедройц

    Уважаемые читательницы, дудл сегодня видели? Всем рекомендую пост о биографии Веры Игнатьевны: https://fem-books.livejournal.com/1210822.html…

  • Стефания Хлендовская

    Стефания Хлендовская (8 апреля 1850 — 7 марта 1884) – польская писательница. Сведения о ней довольно скудны, даже портрет не удалось…

  • Марыля Вольская

    Марыля Вольская (13 марта 1873 — 25 июня 1930) — польская поэтесса и писательница из Львова. Писала под псевдонимом "Иво…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments