a_busha (a_busha) wrote in fem_books,
a_busha
a_busha
fem_books

Categories:

Эмилия Кислинская-Вахтерова "Дневник учительницы воскресной школы и другие произведения"



Рекомендую участницам сообщества отличную книгу – «Дневник учительницы воскресной школы» Эмилии Орестовны Кислинской-Вахтеровой. Выпущена в прошлом году издательским проектом «Вздорные книги»: https://vk.com/vzdornye_knigi. Издательство это, между прочим, обещает и дальше радовать нас интересной женской прозой, которую мы и не надеялись увидеть изданной/переизданной.
«Дневник…» - это дореволюционные «педагогические» дневники и статьи учительницы, публицистки, просветительницы Э.О. Кислинской-Вахтеровой (1861-1957?). Издание интереснейшее, особенно в рамках истории дореволюционной повседневности, гендерной истории, истории читательских практик, истории образования в России.

Из «Дневника» можно многое узнать о мировоззрении русской дореволюционной интеллигенции и о педагогике. В частности, в записях Э.О. Кислинской заметна идеализация профессии учителя (вероятно, свою роль сыграло происхождение Э.О. из хорошей – генеральской – семьи: преподавание не было для нее прозаически единственным способом прокормиться, оно воспринималось как жертвенный труд во спасение народа). Из идеализации вытекает неприятие так называемого практикоориентированного подхода к образованию, «меркантильности» учащихся: «Я вижу несимпатичное мне стремление многих школьников пристроиться, найти выгодное местечко, карьеру». «Все они так и рвутся прочь от ремесла», - замечает Кислинская, осуждая желание юных ремесленников повысить свой социальный статус, уйти от изматывающей физической работы. С ее точки зрения, представители «народа» должны были выносить из школьных занятий духовную пользу, претерпевать моральную эволюцию (пусть не посредством религии, а посредством научного знания, грамоты, чтения), но при этом не покидать свое привычное окружение, привычное место работы, не стремиться к более легкому труду и деньгам.
Из восприятия педагогики как высокого призвания и долга интеллигенции перед народом проистекает смешение «работы» и «личной жизни» (закавычила, потому что для Кислинской-Вахтеровой этих понятий – в современной их трактовке – не существовало): учащиеся разных возрастов посещают по вечерам учительницу на дому, приносят письма, «домашние работы» и пр., занимают ее «свободное» время, против чего Эмилия Орестовна, кажется, совсем не возражает. У меня во время прочтения это диссонировало с современной трактовкой «работы», когда рабочее время – отдельно, а личная жизнь – время, «свободное» от профессиональных обязанностей, – отдельно (а «репетиторство» на дому – только платно, а не «за идею»).

Заметим, что среди публицистического наследия Кислинской мы видим статьи, посвященные ограниченности программы воскресных школ, пользе этих школ для народа, недоступности книг и журналов для сельских педагогов (в том числе в силу их низкого заработка), – однако же в них не встречается требование повысить заработную плату учителей. Бедность учителя признается малоприятной, но все же нормой, борьба идет лишь за организацию свободного и удобного доступа к книгам, за повышение морально-социального статуса учащих (признание высокой значимости их труда, свободу от придирок властей, от нелепых ограничений в объеме преподаваемого в воскресных школах и т.п.).

С доступностью книг и «толстых» журналов у сельских и провинциальных учителей действительно были серьезные трудности. Сельский учитель «…рад бы радехонек прочитать что-нибудь, да книг нет, купил бы или выписал журнал – денег получаю только на то, чтобы не умереть с голоду и не ходить в лохмотьях» (из статьи Э.О.). Планы устройства бесплатных библиотек для учителей встречали многочисленные препятствия со стороны местных властей, руководствовавшихся принципом «чем меньше учитель читает, тем лучше: вредных идей сам не наберется и народ не отравит».

С образовательной программой для воскресных школ тоже были сложности. Государство охраняло принцип «школа имеет целью научить грамоте, не больше!» (слова чиновника). Отсюда – запрет на выход за пределы обучения чтению и письму, пению, черчению, закону Божьему и т.п., запрет, в частности, на преподавание географии и истории. В одной из статей сборника приведен трагикомический эпизод показного урока: ученики должны были перед лицом проверяющих показать себя невеждами, не умеющими толком писать, – поскольку «что, если разгонят мой симпатичный старший класс, признав их за [чрезмерно] ученых?..».

Многое отдавая, учительница и ждет многого в ответ: признания, уважения, любви учащихся. Например, когда один из старших учеников (Леонов) «небрежно» заявил, что не успел сделать «заданную ему небольшую [индивидуальную домашнюю] работу» из-за «других дел», Кислинская обиделась и отвела этому пустячному событию целую страницу дневника, отметив, что прежде все ученики охотно выполняли ее просьбы, спешили угодить, тревожно извинялись за несделанное. (Иллюстрация к мысли, что, когда отношения лежат в личностно-эмоциональной, а не в функционально-профессиональной плоскости, это может стать основой как для плодотворного обмена и творчества, так и для разного рода межличностных сложностей, предвзятости, непотизма.)

Интереснейшие записи оставила Кислинская о характерах, играх, чтении своих детей.
Несмотря на прогрессивное влияние родителей, гендерные стереотипы в мировоззрении детей прослеживаются. «Мальчик мечтал о том, что будет моряком или воином и будет завоевывать или открывать новые страны», а его сестра «мечтала быть деревенской учительницей и учить крестьян». В дочери Кислинская видит альтруизм до самоотречения, желание пострадать самой, жить наравне с «народом», стремление к бедности, к тяжелому труду на благо других (девочка уже лет в 5-6 попросилась пожить денёк в деревне по соседству, поесть крестьянской еды, «опроститься»). Здесь, я думаю, сказалось влияние матери. По-видимому, Кислинская подкрепляла в дочери такие стремления, и та формировалась по типу женщины-жертвенницы (пусть даже высокообразованной и интеллигентной), терпеливой, смиренной, уступчивой, готовой все отдать ради других. Сын же ее мечтал заниматься тем, что весело, престижно и приносит славу (путешествия, завоевания), и уже в детских играх пытался выстроить иерархию, в которой занимал место вожака.

Очевидно, на мировоззренческое развитие детей влияли и литературные образцы: типичные женские персонажи в сказках и детских книгах (добрые, пассивные девочки, роли мудрых царевен, нежных дочерей, утешительниц), мужские персонажи (воины, путешественники, изобретатели, роли победителей и проигравших). Рассуждая о влиянии литературы, Кислинская вспоминает, как у ее сына в какой-то период ярко проявилось «женофобство», вплоть до деления стихов на «женские» (про чувства) и «мужские» (про войну) и отказа убирать постель («женское дело»). Однако мать (воистину, прекрасная педагогиня!) на этом фоне прочла детям роман «Орлеанская дева» про Жанну дАрк – и что же? Сын, убежденный примером французской воительницы, перестал рассуждать «женофобно», вновь стал играть в куклы вместе с сестрой и заправлять за собой постель. И младшая сестра говорила ему: «Ты теперь видишь, что женщина все может… А когда я вырасту, то и в Думе будут женщины!».

Читали дети и не столь глубокомысленные вещи. В частности, большой любовью пользовался «Степка-Растрепка» – популярная до 1917 года детская «юмористическая» книга стишков (автор ее, между прочим, - психиатр!). Пример стишка:
Вдруг потерял терпенье пес, -
Ах, смех не так далек от слез! –
И Феде ногу укусил.
Лилася кровь, а Федя выл.

Однако!

Разумеется, в большинстве российских семей отношения и досуг были совсем иными. Вот что Э.О. Кислинская пишет о семьях воспитанниц женской воскресной школы: «…отмечалась прежде всего поголовная безграмотность отцов и матерей и полное отсутствие книг в обиходе жизни. Отцы по большей части оказывались пьяницами, и когда какая-нибудь десятилетняя крошка повествовала о последней, еще свежей в памяти семейной драме, другая заявляла солидно: «Нет, у нас тятька хороший – он только по праздникам пьян и маму не бьет – все даже дивятся, какой у нас тятька»».
Другая ученица про отца: «Пришел пьяный, стал драться, младенца из люльки выронил, у него ребра обломились, через три дня помер» (!). И рассказывается об этом девочкой так буднично, словно подобное – в порядке вещей (а ведь таков, пожалуй, и был тогда «порядок вещей»). На этом фоне скромная школьная «елка» с немудреными подарками и театральными сценками, чтение книг в классе, рассказы учительницы о природе, о других странах казались детям чем-то волшебным и совершенно не скучно-повседневным. Многое Кислинская пишет о школьном чтении: что читали (популярны были «Хижина дяди Тома», Диккенс, Майн Рид, Жюль Верн, Л. Толстой…), как воспринимали прочитанное.

Отличный вышел сборник, спасибо «Вздорным книгам»!


Tags: 19 век, Россия, бедность, бытописание, дети, детские книги, детство, дневник, документалистика, забытые имена, издательство, история женскими глазами, крестьяне, культурология, материнство, новинка, осмысление женского опыта, открытие месяца, публицистика, работа, рабочий класс, рекомендация, рецензия, сборник, что почитать, школа
Subscribe

Recent Posts from This Community

  • Гарриет Бичер-Стоу о двойных стандартах

    Ведь ты знаешь этих мужчин,-- какие они скучные создания! Они читают всякие книги -- все равно, что бы в них ни было написано, а нам не позволяют,…

  • Сиркка Туркка

    Сиркка Туркка [Sirkka Turkka] родилась в 1937 году в Хельсинки, в семье канцеляристки и военнослужащего. Закончив школу, в 1962 году она поступила в…

  • Люси Спрэг Митчелл

    С тех пор, как я начала много читать дочери, меня стал занимать философский вопрос: вот мы в теории знаем, что такое детская книга, понимаем, как…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments