Ольга Майорова (maiorova) wrote in fem_books,
Ольга Майорова
maiorova
fem_books

Categories:

Рассказ Марии Жудит де Карвалью

*Необходимое предупреждение: очень страшно.*

Балкон с цветами

Старушка склонилась и дрожащей рукой с тёмными скрюченными пальцами провела по пушистой спинке кота. Кот ответил коротким мурлыканьем, означавшим то ли удовольствие, то ли просто ленивую благодарность, и поэтому старушка улыбнулась. Возраст сделал её неторопливой, безразличной ко всему окружающему миру, за исключением разве что таких незначительных вещей, как солнечное тепло или тепло грелки, чашка вечернего чая, цветы на балконе и вязание, которым она иногда занималась. Всё в ней, казалось, было проникнуто какой-то леностью, безволием, словно она утратила интерес ко всему сразу. Времени у неё было предостаточно, его хватало с избытком – спешить было некуда. Её сморщенные бесцветные губы, уже почти незаметные на таком же сморщенном лице, начинали нехотя, словно с трудом, улыбаться и наконец, как бы решившись, растягивались. Создавалось впечатление, что улыбка загоралась на её лице помимо её воли. Потом, всё так же медленно, едва теплившаяся улыбка угасала. Время было для неё огромным и застывшим. Ведь бежит оно чаще всего в представлении тех, кто чего-то боится. А старушка теперь ничего не боялась. Чего ей было бояться – смерти? Но та приходила и отступала, пропустив уже все сроки, и теперь не унесёт её. И поэтому старушка уже столько лет жила себе и жила, занимая третий этаж этого обветшалого дома, с такой же старой, как и сама она, служанкой и котом. И с каждым днём память её слабела. Да и о чём помнить? Этого она не знала.
Она сидела в кресле на колёсиках с витыми тонкими ножками. На полу – вязаный коврик, весь выцветший от времени, вытертый бесчисленными ногами, в котором уж и шерсти-то почти не осталось.
В углу – горшок с бегонией в растрескавшемся и пожелтевшем кашпо, на старом пианино – портрет, её портрет, на котором она запечатлена пышногрудой двадцатилетней девушкой в туго натянутой белой форменной блузке, с белокурыми волосами, обрамляющими пухленькое счастливое лицо. Солнечный луч проскользнул с балкона, прошёл сквозь тюлевые занавески, где резвились два купидона – её рукоделье, и повторил тёмными пятнами на полу рисунок вышивки. Наконец он приютился на атласной подушке, где, около грелки, прижавшись к распухшим от ревматизма ногам хозяйки, свернулся клубочком и дремал кот – может быть, он тоже что-то силился вспомнить? За шторами большая синяя муха билась о невидимую, но слепящую преграду, потом скользнула по стеклу, обалдело взмахивая блестящими, с металлическим отливом, крылышками, и кот насторожился, с интересом навострил свои маленькие пепельно-серые ушки. Старушка ласково проговорила надтреснутым голосом:
– Ну-ну, котинька, ну-ну. Не надо. Это же муха, обыкновенная муха. Спи себе, спи...
Но вот жужжание прекратилось. Муха, покружив над полом, притаилась, наверно, где-нибудь на мебели или на тёмных, в цветочек, обоях, которыми были оклеены стены. И всё опять погрузилось в тишину. Тогда женщина в трауре, с опухшими от слёз глазами, примостившаяся на краешке стула, почувствовала, что о ней забыли, и легонько кашлянула – она была уверена, что, заговорив без предупреждения, испугает старушку. Покашливание получилось короткое, сухое и очень неестественное. Старушка подняла голову и, моргнув, произнесла:
– Вы ещё здесь? Как же это, я что-то не припомню? Совсем забыла... О, голова моя, голова... Я думала, вы... Уж простите меня, пожалуйста.
Женщина открыла сумочку, достала платок и торопливо поднесла его к глазам. Не стоит беспокоиться, всё так понятно. Это так естественно. Она сама хотя и моложе, но и с ней такое случается...
– И всё-таки, постарайтесь вспомнить. Это так важно, это для меня, как бы вам объяснить, вопрос жизни и смерти!
Начала она мягко, немного заискивая, как ребёнок, который выпрашивает сладости, но потом голос её окреп и зазвучал резче, вроде бы она требовала то, что причитается ей по праву, требовала своё собственное, то, за чем и пришла. Старушка не обиделась, ведь интонации гостьи были ей безразличны, и ответила:
– Я не помню. В моём возрасте это ведь не удивительно, не правда ли? Через месяц мне исполнится восемьдесят пять... Или восемьдесят шесть? Хорошей памятью я никогда, даже смолоду не отличалась, а уж теперь-то... И всё-таки...
– Что всё-таки?
Женщина привстала со стула. Вот-вот старушка вспомнит, туман развеется, и забрезжит свет. Свет? Для неё уже не будет света. Не будет никогда. Сумерки или тёмная ночь – вот всё, чего она может ждать. Но память старушки замерла на краю туманной пропасти и не двигалась.
– Да, всё-таки что-то было такое, – произнесла она наконец. – Что-то, что может быть для вас важным и что мне из всего этого запомнилось. Но я просто не знаю, не знаю. Вот если бы вы сразу пришли, тогда другое дело. А теперь две недели прошло... Думаю, что ничего у меня не выйдет. Мне ведь, знаете ли, восемьдесят пять лет.
– Нет, ну как же так... Я пришла сразу же, как только смогла. Я была больна, я...
Ну как могла старушка забыть, разве такое возможно? Ведь она же всё видела и сама об этом сказала, едва завидев гостью:
– Ведь вы же сеньора из дома напротив? Мать этой бедной девочки, не так ли? Я тогда всё видела, я как раз была у окна...
Она всё видела. Более того, она была единственной свидетельницей несчастья. Несчастного случая? Улица была узкая, два дома стояли как раз друг напротив друга, и обе они жили на третьем этаже. Только квартира женщины была в новом доме с лифтом, а дом старушки – почти необитаемая развалина с объявлениями о сдаче внаём в разбитых окнах – доживал свои последние дни и ждал старушкиной смерти, чтобы пойти потом на снос. Мать нынешнего владельца дома была когда-то старушкиной приятельницей и пообещала ей, что пока та жива, тревожить и выселять её не будут. О несчастье знали все, все соседи уже были в курсе дела. Но никто, кроме старушки, не видел тогда девочку, а старушка как раз в тот момент поливала цветы на балконе. Все остальные увидели уже только кукольное тельце, распластанное внизу, на улице.
– Это бесполезно, – повторила старушка спокойно, – Из этого и раньше ничего не вышло бы – не успело это произойти, как у меня тотчас же всё стёрлось из памяти.
– Но вы должны попробовать вспомнить. Вы случайно не рассказывали об этом своей служанке?
Старушка покачала головой, и взгляд женщины остановился на её седых, аккуратно уложенных, но поредевших волосах, сквозь которые чуть просвечивала розоватая кожа головы. О нет, она ей ничего не рассказывала. Служанка совершенно глуха, глуха, как тетерев, бедное созданье («а ведь она моложе меня, ей всего-то семьдесят лет»), настолько глуха, что все распоряжения ей приходится писать по бумажке. Не в ухо же ей кричать, в самом деле, – никогда она ей ничего не рассказывала. А теперь и...
– Так вы уверены...
– Ах, вы всё об этом. Да, конечно же. Ни ей, ни кому другому. Ко мне почти месяц уж никто не заглядывал. Те немногие подруги, которые у меня остались, уже далеко не молоды...
Женщина придвинула стул к креслу, где опять, забывшись, улыбалась старушка.
– Сеньора... Простите, как вас зовут?
– Кристина. Кристина Рита, рада с вами познакомиться.
– Сеньора Кристина, сейчас я вам всё расскажу, и один бог знает, как мне это тяжело.
– Но меня это не интересует, дорогая сеньора, совершенно не интересует. Я живу сама по себе, мало кого знаю. Подруги, которые приходят составить мне компанию, как они говорят – развлечь меня, на самом деле меня только утомляют. В восемьдесят пять лет... Если бы я могла, то рассказала бы вам всё, что вы хотите, поверьте. Но я просто не могу. Как ни старайся вытянуть воспоминания из глубин памяти, они не всплывают на поверхность. Они как бы осели там, на дне. И зачем вы мне будете рассказывать неприятные вещи? Чего вы этим добьётесь? Бедная девочка всё равно умерла, а остальное неважно.
Женщина выпрямилась на стуле и вздохнула.
– Вы видели, как упала моя дочь... Ведь правда? Вы ведь тогда на неё смотрели, разве не так? Вы видели, как она... выбросилась?
И заплакала.
– Ну-ну... – Голос старушки теперь звучал мягко и вкрадчиво. – Надо успокоиться, взять себя в руки. Что теперь поделаешь? Она была ангелочком и теперь попала на небо.
– Да, ангелочком. И должна попасть на небо. Если оно есть, то она должна туда попасть. – Эти слова были сказаны сухо, с яростью. – Если бы она не была ангелочком, то и теперь была бы жива.
– Но кто же вам говорит, что всему виной несчастный случай, что она не перегнулась через перила случайно и не выпала? Я, конечно, не знаю, не помню, но могло ведь случиться именно так.
– А кто уверит меня, что тут не случилось что-то другое, то, чего я боюсь? Я не воспитала её так, как следовало бы. Позволила ей быть ангелом, а в нашей жизни из этого ничего хорошего не выходит. Ведь наша жизнь – не для ангелов. Ведь воздух вокруг нас заражён, и нам самим надо носить в себе изрядную дозу микробов, чтобы не поддаваться внешней заразе. Жининья была беззащитна. А я – чудовищно неосторожна...
– Будьте мужественны, теперь-то уж ничего не поделаешь, не правда ли?
– Ничего не поделаешь? Да, вы правы, теперь поздно.
Она промолчала в раздумье довольно долго. Потом опять заговорила, на этот раз очень быстро:
– Она была у меня одна, клянусь вам, кроме неё, у меня никого не было. Я только для неё жила, для неё работала. Вот уже четыре года, как я – вдова. А мне всего тридцать пять. В тот день у меня был один приятель, один мужчина. Я думала, что Жининья ушла в школу – совсем забыла, что у неё начались каникулы и утром ей не надо торопиться на урок. И вдруг мы у себя наверху услышали глухой удар, будто чья-то огромная рука хлопнула по столу, требуя тишины. Потом раздался крик, сразу много криков. Тогда я подошла к окну и увидела её. Увидела её, вы понимаете?
Она закрыла лицо руками и с минуту не могла говорить. Старушка сказала:
– Да, я понимаю, какой это был ужас.
– Как это было ужасно! Ведь Жининья была моей единственной дочерью, и ей всего-то было одиннадцать лет. А он для меня ничего – или почти ничего – не значил. С тех пор я его даже видеть не могла и больше никогда с ним не буду встречаться. Ей было одиннадцать лет, дорогая сеньора. И она ничего не знала жизни. Ничего. А я-то, я ещё гордилась этим...
Старушка нахмурила седые брови.
– Была же какая-то деталь, я помню, что была. Но какая?
– Может быть, выражение ужаса на её лице? Может быть, мертвенная бледность? Она всегда бледнела от внезапных потрясений. Она ведь была такая нервная, такая восприимчивая девочка! Может быть, вы всё-таки видели – она выбросилась с балкона или случайно перегнулась через перила и упала? А вдруг она заметила внизу что-то, что привлекло её любопытство – например, этих бродячих акробатов, которые показывают разные трюки на коврике? – спросила женщина с внезапной надеждой в голосе. – В тот момент я ни на что больше не обратила внимания... Но вас я увидела, я точно помню, – до того ещё, как посмотрела вниз. У вас ещё была в руках лейка. Попробуйте, а вдруг вам удастся всё-таки вспомнить...
– Она была мне как внучка, знаете ли. Внучка, которую я знала только в лицо. Она всегда мне улыбалась, и я ей улыбалась в ответ.
Женщина уже встала и протягивала ей холодную руку. Не надо беспокоиться, она сама найдёт дверь.
– Но обещайте мне хотя бы, что напишете, если что-нибудь вспомните, хорошо? А я, с вашего позволения, если это вас не очень побеспокоит, зайду завтра опять.
– Заходите, когда вам угодно, дорогая сеньора. Я никуда не выхожу. Но думаю, что это ничего не даст.
Входная дверь негромко хлопнула, и старушка вздрогнула. Синеватая муха снова зажужжала, забилась в стекло, проползла по окну. Кот насторожился, с неудовольствием посмотрел на неё, потом опять зажмурил свои жёлтые глаза. Старушка тоже опустила веки, голова её свесилась на грудь, и она задремала.

Перевод Е. Огнёвой

Ещё один рассказ: https://litresp.com/chitat/ru/%D0%A0/ribejro-akilino/sovremennaya-portugaljskaya-novella/24
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 17 comments