Ольга Майорова (maiorova) wrote in fem_books,
Ольга Майорова
maiorova
fem_books

Categories:

Четверг - стихотворение: Анастасия Цветаева

Ёлка

Памяти Б.Л. Пастернака,
любившего это стихотворение

Словно бы звёздных небес куском
Камера вдруг зажглась!
Пробки гранёной хрустальный дом
Так восхищает глаз!

Сорок четвёртый идёт мне год,
Значит их сорок три
Мне отгоревших. Но ёлок счёт
По особому ты твори:

На первой три месяца было мне,
С четвертью год — на второй.
Третья тоже ещё во мгле
Памяти. Ёлок рой

По трюмо и роялям своих разбросав
Веток мохнатых рай,
Лапой четвёртый мой год за рукав
— «С нашей красой поиграй!» —

Глянула — вижу. Не в зеркале, нет!
В рояли отражена.
Свечек горящих так призрачен свет,
Горит — или уже одна...

Так чем же хуже и ёлка моя
Сорок четвёртая?
Воспоминаний столько тая,
В светлой когорте я

Прежних и будущих ёлок живу,
Этот сочельник мой —
(Словно бы против теченья Невы
Бороться с целой тюрьмой)

Ниток легчайших стеклянных бус
Шёлк шелестит стекла,
Свечек янтарных волшебный груз,
Воска струя стекла.

Ноги — как на живое — боль.
Упал и разбился шар!
Годы меж веток он жил, как тролль,
Голубой испуская жар.

Люстры лесной не сказать волшебства
Веток её не обнять, —
Прелесть подкравшегося Рождества
Переживаю опять...

...В вечность пресветлую все мы уйдём,
Тонут все тюрьмы в ней —
Вечно цветёт наш разрушенный дом
Конусом жёлтых огней!

Из очерка «Детское Рождество»:

В снегом — почти ярче солнца — освещенной зале, сбежав вниз по крутой лесенке мимо янтарных щелок прикрытых печей, — мы впивались во вдруг просверкавшее слово «Рождество», как девушка в сверкнувшее ожерелье.

И тогда, только тогда — раньше оно не думалось, точно сгинуло за жаркой завесой лета, — начинало медленно брезжиться, приближаться, словно во сне обнимая, подкрадываться, всего более на свете любимое, не забытое — о, нет, нет! — разве оно могло позабыться? — Рождество. И тогда наступал счет месяцев и недель. Не заменимая ничем — елка! В снегом — почти ярче солнца — освещенной зале, сбежав вниз по крутой лестнице, мимо янтарных щелок прикрытых гудящих печей, — мы кружились, повторяя вдруг просверкавшее слово. Как хрустело оно затаенным сиянием разноцветных своих «р», «ж», «д», своим «тв» ветвей. Елка пахла и мандарином, и воском горячим, и давно потухшей, навек, дедушкиной сигарой; и звучала его — никогда уже не раздастся! — звонком в парадную дверь, и маминой полькой, желто-красными кубиками прыгавшей из-под маминых рук на квадраты паркета, уносившейся с нами по анфиладе комнат.

Внизу меж спальней, коридорчиком, черным ходом, девичьей и двухстворчатыми дверями залы что-то несли, что-то шуршало тонким звуком картонных коробок, что-то протаскивали, и пахло неназываемыми запахами, шелестело проносимое и угадываемое, — и Андрюша, успев увидеть, мчался к нам вверх по лестнице, удирая от гувернантки, захлебнувшись, шептал: «Принесли!..» Тогда мы, дети («так воспитанные?» — нет, так чувствовавшие! что никогда ни о чем не просили), туманно и жадно мечтали о том, что нам подарят, и это было счастьем дороже, чем то счастье обладания, которое, запутавшись, как елочная ветвь в нитях серебряного «дождя», в путанице благодарностей, застенчивостей, еле уловимых разочарований, наступало в разгар праздника. Бесконтрольность, никому не ведомого вожделения, предвкушенья была слаще.

Часы в этот день тикали так медленно… Часовой и получасовой бой были оттянуты друг от друга, как на резинке. Как ужасно долго не смеркалось! Рот отказывался есть. Все чувства, как вскипевшее молоко, ушли через края — в слух.
Но и это проходило. И когда уже ничего не хотелось как будто от страшной усталости непомерного дня, когда я, младшая, уже, думалось, засыпала, – снизу, где мы до того были только помехой, откуда мы весь день были изгнаны, – раздавался волшебный звук – звонок!

Как год назад, и как – два, и еще более далеко, еще дальше, когда ничего еще не было, – звонок, которым зовут нас, только нас! только мы нужны там, внизу, нас ждут!

Быстрые шаги вверх по лестнице уж который раз входящей к нам фрейлейн, наскоро, вновь и вновь поправляемые кружевные воротники, осмотр рук, расчесывание волос, уже спутавшихся, взлетающие на макушке бабочки лент – и под топот и летящих и вдруг запинающихся шагов вниз по лестнице – нам навстречу распахиваются двухстворчатые высокие двери… И во всю их сияющую широту, во всю высь вдруг взлетающей вверх залы, до самого ее потолка, несуществующего, – она! Та, которую тащили, рубили, качая, устанавливали на кресте, окутывая его зелеными небесами с золотыми бумажными ангелами и звездами. Которую прятали от нас ровно с такой же страстью, с какой мы мечтали ее увидеть.

Как я благодарна старшим за то, что, зная детское сердце, они не сливали двух торжеств в одно, а дарили их порознь: блеск украшенной незажженной ели сперва, уже ослеплявшей. И затем – ее таинственное превращение в ту, настоящую, всю в горящих свечах, сгоравшую от собственного сверкания, для которой уже не было ни голоса, ни дыхания и о которой нет слов.
Tags: 20 век, Россия, СССР, детство, поэзия, русский язык
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment