freya_victoria (freya_victoria) wrote in fem_books,
freya_victoria
freya_victoria
fem_books

Category:

Литературные современницы Шекспира: Эмилия Лэньер



Из статьи И. Гилилова «Литературные современницы Шекспира»:
"Имя другой литературной современницы Шекспира может напомнить читателю об одной из громких, но кратковременных сенсаций, время от времени разражающихся на Западе вокруг имени Великого Барда. Известно, что попытки идентифицировать «Смуглую Леди» и «Светловолосого друга» шекспировских сонетов продолжаются уже два столетия. Последняя — и широко разрекламированная — из попыток такого рода была предпринята английским историком и шекспироведом Лесли Роузом, когда в 1973 г. он объявил, что тайна сонетов наконец раскрыта им окончательно и что Смуглая Леди, доставившая Шекспиру столько огорчений, — это некая Эмилия Лэньер, жившая в Англии в шекспировские времена. Конкретных оснований для такого очень серьезного утверждения Роуз представил совсем немного, но даже эти немногочисленные его аргументы оказались ошибочными. В хранящемся в Бодлейанской библиотеке дневнике астролога и знахаря Симона Формана (1552—1611), в записи, относящейся к клиентке последнего Эмилии Лэньер, Лесли Роуз прочел не очень ясно написанное слово «brave» (смелая или красивая) как «brown» (смуглая, коричневая), и это неверно прочитанное слово стало ключевым аргументом его идентификации, которая сейчас обычно вспоминается учеными как курьез (и без злополучного слова бездоказательных утверждений и прямых ошибок в доводах Роуза немало).
На неудачной попытке голословно отождествить Эмилию Лэньер со Смуглой Леди мы здесь останавливаться больше не будем, ибо Роуз сделал и другое, на наш взгляд несравненно более полезное, дело. В 1978 г. он переиздал со своим предисловием (но, к сожалению, без детального научного комментария) чрезвычайно редкую поэтическую книгу, изданную в 1611 г., написанную, как было указано на ее титульном листе, «Эмилией Лэньер, женой капитана Альфонсо Лэньера». Роуз не замедлил дать своему переизданию старинного раритета рекламное заглавие «Поэмы шекспировской Смуглой Леди» и в предисловии опять повторил свои утверждения о тождестве Прекрасной Незнакомки сонетов с Эмилией Лэньер. Но независимо от этого сама старинная книга, ставшая доступной для изучения лишь через три с половиной столетия после ее появления, пролила неожиданный свет на своего автора — интереснейшую и противоречивую личность, талантливую поэтессу, эрудита, интеллектуала, чьи идеи часто на целую эпоху опережали современные ей представления, женщину, достойную высокой чести быть литературной современницей Великого Барда! Но при этом писательница и поэтесса Эмилия Лэньер оставалась до самого последнего времени совершенно незамеченной в истории английской литературы, где она, по мнению Роуза, должна занять достойное место (и с этим нельзя не согласиться).
Что касается причин молчания современников, которым окружено появление ее книги (ни одного отклика), то Роуз указывает только на крайне незначительный тираж — другие возможные причины им, к сожалению, не анализируются.
Датированные 1597 и 1600 гг. записи в дневнике Симона Формана характеризуют его клиентку Эмилию Лэньер совсем не так, как мы могли бы ожидать, прочитав ее поэтическую книгу. Теперь известно, что Эмилия родилась в 1569 г. в семье придворного музыканта итальянца Бассано. Юную девушку, если верить дневнику Формана, заметил и сделал своей любовницей старый лорд-камергер Хэнсдон (покровитель актерской труппы, в которую входил и Шекспир), и она имела от него сына. В 1593 г. ее «для прикрытия» — так пишет Форман — выдали замуж за Альфонсо Лэньера, подвизавшегося при дворе на самых скромных ролях и сочтенного быть годным в качестве такого «прикрытия». Ни до 1611 г., ни после (а она умерла в 1645 г.) нет никаких следов ее связи с литературой, с поэзией; и Форман ничего об этом не говорит. Он рисует свою клиентку весьма сомнительной в нравственном плане особой, афиширующей перед астрологом свою былую связь с престарелым лордом-камергером (тот умер в 1596 г., и его смерть, как известно, на некоторое время отразилась на статусе шекспировской труппы) и допытывающейся у «предсказателя», удастся ли ей самой стать когда-нибудь «настоящей леди». Форман, который не брезговал и сводничеством, характеризует ее вполне однозначно — «шлюха» (whore). Тем более удивительно, что в 1611 г. такая сомнительная даже в глазах Формана «дама полусвета» вдруг выпускает серьезную поэтическую книгу, где она предстает перед читателями как апологет строго религиозного пиетета и моральной чистоты, нетерпимости к греху во всех его проявлениях. Приходится предположить, что с ней за несколько лет произошла серьезная метаморфоза, нисколько не отразившаяся, впрочем, на ее дальнейшей жизни после выхода книги.
Но самое удивительное — в 1611 г. эта женщина вдруг оказывается превосходным поэтом, мастером поэтического слова, исполненного глубокого чувства, мысли и знаний, и Роуз с полным основанием считает ее лучшей (после Мэри Сидни-Пембрук) английской поэтессой шекспировской эпохи.
Книга, отпечатанная типографом В. Симмзом для Р. Баньяна (имена, знакомые по первоизданиям нескольких шекспировских пьес), открывается авторскими обращениями к самым высокопоставленным женщинам королевства, начиная с самой королевы Анны и ее дочери принцессы Елизаветы, после них — к Арабелле Стюарт, родственнице короля (вскоре Арабелла вступит в тайный морганатический брак и, заточенная за это в Тауэр, сойдет там с ума). Далее следуют обращения (тоже в стихах): «Ко всем добродетельным леди вообще (in generali)», и в отдельности — к графиням Пембрук, Кент, Камберленд, Сэффолк, Бедфорд, Дорсет. Обращения к этим знатным женщинам интересны и заметными различиями и оттенками отношении автора с каждой из них; особенно важно это, когда речь идет о таких известных историкам елизаветинской литературы личностях, как Энн Клиффорд, тогда графиня Дорсет, чьими стараниями были воздвигнуты памятники Спенсеру и Дэньелу, и «Блестящая Люси» — графиня Бедфорд, покровительница Дрейтона, Джонсона, Донна, не говоря уже о самой Мэри Сидни-Пембрук, к которой обращена самая большая (56 четверостиший) из всех вступительных материалов поэма, озаглавленная «Мечта автора к Мэри, графине Пембрук». Удивляет не только близость Эмилии Лэньер к чрезвычайно высокопоставленным (и труднодоступным для простых смертных) дамам, включая саму королеву и ее дочь, — она явно лично знакома с ними, но и то, что в ее обращениях к ним присутствует лишь высокая почтительность, а не подобавшее бы ее низкому социальному положению раболепие. Так, адресуясь к Арабелле Стюарт, женщине королевской крови, она выражает сожаление, что, будучи давно знакома с ней, не знает ее, однако, так близко, как желала бы!
После этих десяти обращений к знатнейшим леди помещено исполненное лукавой иронии прозаическое обращение «К добродетельному читателю» и, наконец, на 57 страницах — сама поэма, давшая название всей книге: «Salve Deus Rex Judaeorum» («Славься Господь, Царь Иудейский»). Далее следует еще одна поэма, содержание которой кажется не связанным с предыдущей и названная «Описание Кукхэма» — 10 страниц. Завершают книгу — на отдельной странице — десять прозаических строк обращения «К сомневающемуся (подозрительному — doubtful) читателю», где доходчиво «объясняется», что название поэмы «Salve Deus...» пришло к автору однажды много лет назад во сне!
В «Обращении к добродетельному читателю», и особенно в той части поэмы «Славься Господь...», которая озаглавлена «Оправдание Евы в защиту женщин», автор развивает целую систему взглядов на несправедливость тогдашнего положения женщин в обществе. Учитывая уникальность публичного изложения подобных взглядов в то время, мы можем без больших натяжек назвать Эмилию Лэньер предтечей феминисток. Конечно, приводятся аргументы, опирающиеся на библейские эпизоды. Развенчивая древние и средневековые предрассудки о женщине как средоточии греховности, автор под этим углом рассматривает и библейский сюжет об изгнании первых людей из рая. Она доказывает (не без иронии), что не Ева, а Адам виноват в грехопадении, и вообще мужчины — гораздо более расположенные к греху существа, чем женщины, которым они причиняют столько страданий, и потом их же во всем обвиняют! Еву, не устоявшую перед искушением, оправдывает ее любовь к Адаму, ее женская слабость; но мужчина — сильное существо, никто не мог заставить его отведать запретного плода, если бы он сам не захотел этого! И совсем уже несправедливо было (и недостойно первого мужчины) переложить свою вину на плечи слабой и любящей его женщины. «Мужчины хвастают своими познаниями, но ведь они получили их из прекрасных рук Евы, как из самой умной книги!»
И что самое необыкновенное — поэтесса не ограничивается констатацией несправедливости униженного положения женщин, она прямо призывает их вернуть себе утраченное достоинство, а мужчин, — осознав женскую правоту, не препятствовать этому!
Вернем же себе нашу свободу
И бросим вызов вашему господству.
Вы приходите в мир только через наши муки,
Пусть это умерит вашу жестокость;
Ваша вина больше, почему же вы не признаете
Нас равными себе, не освобождаете от тирании?
Везде — во вступительных обращениях и в тексте основной поэмы — автор постоянно делает упор на чистоту, благородство, верность, незапятнанность репутации женщины, особенно когда она говорит о себе. Рассказывая о великих женщинах, героинях Ветхого и Нового заветов, она демонстративно опускает такую известную ее читателям личность, как Мария Магдалина, а переходя к женщинам из греко-римской античности и уделяя достаточно внимания Клеопатре и трагической истории ее любви к Антонию, она, однако, дает ясно понять, что ее симпатии на стороне скромной и целомудренной Октавии. И так — везде. Красота только тогда заслуживает почитания, когда она соединена с добродетелью, — эта мысль даже вынесена в маргинальный подзаголовок одной из частей поэмы.
Все это чрезвычайно трудно согласовать с тем, что пишет в своем дневнике об Эмилии Лэньер астролог и знахарь Симон Форман, и поэтому некоторые ученые, критикуя гипотезу Роуза, отождествившего ее со Смуглой Леди сонетов, считают такое разительное раздвоение личности невозможным и склонны с недоверием относиться к записям Формана. Действительно, в искренность и нравственную чистоту поэтессы трудно не поверить — ее личность, ее мнения и оценки все время на переднем плане, ее духовный мир обрисовывается достаточно отчетливо и убедительно. Но, с другой стороны, и записи Формана нельзя просто сбрасывать со счетов — ведь он знал ее довольно близко, она обращалась к нему неоднократно, посвящала в свои интимные секреты...
Поэмы и посвящения в книге демонстрируют далеко не рядовую (а для незнатной женщины — уникальную) образованность и начитанность автора; бесчисленное множество свободных ссылок и аллюзий на библейские книги и греко-римскую мифологию и историю свидетельствуют об очень хорошем знании этих источников.
Обращение «Мечта автора к Мэри, графине Пембрук» является и самым значительным из предварительных поэтических обращений. Несомненна не только духовная общность обеих поэтесс, но и какая-то личная близость Эмилии Лэньер к семье Сидни. Она трепетно преклоняется перед подвигом сестры Филипа Сидни, сохранившей и открывшей миру его несравненные творения. Имя Филипа Сидни поэтесса произносит с молитвенным обожанием ее голос прерывается — даже через много лет так потрясает ее трагическая судьба первого из Сидни. Эмилия хорошо знает и о том, что графиня Пембрук — поэт и писатель, она говорит о ее переводах псалмов и других ее произведениях (хотя, как мы уже знаем, Мэри Сидни почти ничего из написанного ею не печатала), которые далеко превосходят скромные плоды, предлагаемые автором:
К этой леди теперь я направляюсь,
Предлагая ей плоды своих свободных часов;
Хотя она сама написала много книг, несравненно ценнейших,
Но ведь есть мед и в скромных цветах...
Настроения поэтессы — не только элегические; часто в ее строках звучит безысходная печаль.
Несколько раз в книге повторяется вполне шекспировская мысль о сценической преходящести всего сущего, образ Мира-Театра:
Вы знаете хорошо, что этот мир — лишь Сцена,
Где все играют свои роли, а потом должны уйти навсегда.
Никому не делается снисхождения, ни знатности, ни юности, ни сединам,
Никого не щадит всепоглощающая Смерть...
Поэтический язык Эмилии Лэньер насыщен яркой образностью, впечатляет богатством лексикона, эвфуизмами, редкими словосочетаниями, тонкими нюансами интонации, несущими важный подтекст. Основная поэма написана превосходными октавами с рифмами ab ab ab cc, поэма о Кукхэме — без разделения на строфы, стихи срифмованы попарно. Хотя это первая (и единственная) ее книга, не чувствуется, что автор — новичок в поэзии; перед нами зрелый мастер, уверенно владеющий поэтической техникой, многими средствами художественной выразительности, форма у нее подчинена содержанию; это — лирическая поэзия чувства и мысли. Талантливость поэтессы бесспорна, многое из написанного ею по праву можно отнести к лучшим достижениям английской поэзии первой половины XVII в.
IV
Но книга Эмилии Лэньер заслуживает самого тщательнейшего изучения не только в силу своих очевидных поэтических достоинств и апологетики женского равноправия. Если даже эта прекрасная поэтесса и не была «Смуглой Леди» шекспировских сонетов, то все же она жила и творила где-то совсем недалеко от Великого Барда, их дороги не могли не пересекаться, у них одни и те же покровители, издатели...
Самым серьезным является вопрос о личности автора книги. «Мистрисс Эмилия, жена капитана Альфонсо Лэньера, слуги Его Королевского Величества» — таким скромнейшим образом представляет она себя читателям на титульном листе своей единственной и достаточно необычно (да еще во сне!) названной книги, отпечатанной в считанных экземплярах (что стоило недешево). Больше в печатной и рукописной литературе той эпохи имя Эмилии Лэньер не встречается, хотя она жила еще долго — до 1645 г. Никто из знавших ее современников не говорит о ней как о писательнице, поэтессе; в архивах обнаружено лишь несколько записей, касающихся ее материальных тяжб. Ни слова о какой-то причастности ее к литературе нет и в дневнике Формана, весьма ею интересовавшегося; в духовном и моральном плане обрисованную им сомнительную личность отделяет от высоконравственной, бескомпромиссной к пороку позиции автора книги, и вообще от всяких «высоких материй», целая пропасть — чудовищная раздвоенность бросается в глаза. Отсутствует Эмилия Лэньер и в изученном литературном окружении Мэри Сидни-Пембрук, к которой она так доверительно обращается, и около Люси Бедфорд — покровительницы Донна и других поэтов...
Все тексты свидетельствуют, что их автор — свой человек в самом высшем свете, превосходно знающий тонкости и условности великосветского обращения и даже разделяющий тогдашние сословные, аристократические предрассудки. Несколько раз — как о деле, само собой разумеющемся, — говорится, что книга предназначена только для знатных и благородных леди королевства; другие женщины (если это не библейские или мифологические персонажи) просто вне поля ее зрения — это не ее мир. С высокородными же леди она разговаривает на равных, поучает их, как себя вести и даже как одеваться.
Все это, вместе взятое, приводит к заключению (хотя автор или издатель, явно потешаясь в предвидении будущих сомнений, даже поместил специальное обращение «К недоверчивым читателям»), что появление имени доселе и после того непричастной к литературе жены капитана Альфонсо Лэньера на титульном листе странной книги было фарсом, мистификацией, частью Большой Игры.
Можно вспомнить, что в том же 1611 г. под именем Томаса Кориэта — шута в окружении наследного принца — было выпущено объемистое описание путешествия но Европе, озаглавленное достаточно убедительно — «Coryat's Crudities» (самый «мягкий» перевод этого заглавия на русский язык — «Кориэтовы Нелепости»). Книгу открывало целое собрание комических «панегириков», написанных специально для этого случая 56 английскими поэтами, в том числе Джонсоном, Донном, Дрейтоном, Хью Холландом и др.; последний же поместил в следующем опусе Кориэта особое послание, адресованное «К идиотам-читателям» (в книге Эмилии Лэньер, наоборот, особого внимания удостоены читатели «недоверчивые»). Широкомасштабный фарс вокруг Томаса Кориэта и «его произведений» продолжался почти десятилетие; этот пример использования одиозной «живой маски» как псевдонима для того времени не исключительный, хотя он, безусловно, самый красочный и дерзкий (а следовательно, и наиболее перспективный в плане дальнейшего успешного исследования).
Вероятно, поиски действительного автора «Salve Deus...» имели бы не больше шансов на успех, чем многолетние розыски пресловутой «Смуглой Леди» сонетов, если бы в данном случае исследователю не помогали весьма существенные обстоятельства. Женщин-поэтов в тогдашней Англии было совсем немного. Если же оставить из них только тех, кто был лично и близко знаком с каждой из девяти знатнейших дам королевства, да еще учесть заметную в посланиях разницу в степени близости к каждой из них, а также многочисленные аллюзии конкретного характера, то такой отбор позволяет в конце концов вплотную подойти к таинственной поэтессе, пожелавшей предстать перед своими посвященными в игру адресатами и перед читателями будущих времен в столь странном (для нас) наряде-маске.
Поэтические строки написаны молодой женщиной — это видно по ее чувствам и настроениям; но это и не юная девушка — она уже многое знает, многое обдумала; она высокообразованна и начитанна как в английской литературе, так и в античной, в Священном писании. Из всех своих адресатов поэтесса ближе всех к графине Мэри Сидни-Пембрук, она говорит с пей не как посторонний человек, а скорее как преданная до обожания дочь; при этом она удивительно хорошо осведомлена о ее непубликовавшихся литературных трудах. Это особое место, занимаемое в книге сестрой Филипа Сидни, все содержание «Мечты» — обращенной к ней поэмы — и многое другое почти однозначно указывает в сторону самой близкой и дорогой для Мэри Сидни-Пембрук молодой женщины — ее племянницы и воспитанницы, единственного отпрыска великого поэта — Елизаветы Сидни-Ретленд (1585—1612).
Все связанное с этой современницей Шекспира — необыкновенно. Она была годовалым ребенком, когда на поле сражения в Нидерландах пал ее отец Филип Сидни; ее отчимом стал фаворит королевы Елизаветы граф Эссекс, сложивший голову на эшафоте после своего почти театрального мятежа в 1601 г. В 15 лет она становится супругой Роджера Мэннерса, графа Ретленда, сподвижника Эссекса, но, по многим свидетельствам современников, отношения супругов в этом странном, продолжавшемся 12 лет браке до конца оставались платоническими.
Они ушли из жизни почти одновременно — летом 1612 г. Роджер до этого долго и тяжело болел, Елизавета же покончила с собой через неделю после его ночных и очень странных (никому не было разрешено видеть лицо покойника) похорон в церкви недалеко от его родового замка Бельвуар. Также ночью ее тайно захоранивают в лондонском храме св. Павла, рядом с Филипом Сидни. Как показало наше исследование поэтического сборника Роберта Честера, где впервые появилось самое загадочное произведение Шекспира — поэма «Голубь и Феникс», эта поэма, так же как и помещенные в сборнике стихотворения Джонсона, Чапмена, Марстона, оплакивает смерть и похороны платонической четы Ретлендов, однако имя их в книге произнесено не было — поэты называют их именами-масками Голубя и Феникс. Завеса тайны, секрета окутывает не только их уход из жизни, но и их необыкновенные отношения, их занятия; сохранившиеся же свидетельства говорят о том, что эти занятия имели отношение к литературному творчеству... В том же честеровском сборнике помещена большая подборка прекрасных акростихов, представленных как созданные Голубем в честь Феникс при их жизни; как отмечали видные английские литературоведы, эти стихотворения «Голубя» по своей тематике, поэтическому языку, образности близки к шекспировским сонетам.
Бен Джонсон, который знал Елизавету очень хорошо, через семь лет после ее смерти сказал Уильяму Драммонду: «Графиня Ретленд нисколько не уступала своему отцу сэру Филипу Сидни в искусстве поэзии» — высшая похвала для поэта того времени! Об этом же, и столь же определенно, Джонсон говорит в эпиграмме 79 и в стихотворении XII цикла «Лес» (Forest), написанных еще при ее жизни, но опубликованных им лишь в 1616 г. Интересно, что в последнем стихотворении завершающие 7 строк — как только поэт начинает говорить о ее муже, «тоже возлюбившем искусство поэзии», — были в издании 1616 г. демонстративно (на полуфразе) Джонсоном отброшены; их нашли в рукописном списке только через три столетия. Фрэнсис Бомонт тоже лично знал Елизавету, и он тоже говорит о ее поэтических произведениях.
Однако несмотря на все эти совпадающие, идущие от самых авторитетных ее современников свидетельства, не найдено ни одной строки, подписанной ее именем; до сих пор не удавалось идентифицировать ее и среди поэтических анонимов...
И только теперь, следуя в направлении, освещаемом сначала дочерним обращением автора к Мэри Сидни-Пембрук, а потом и другими поэтическими и историческими аллюзиями, мы наконец начинаем постепенно различать за маской «жены капитана Альфонсо Лэньера» всегда скрывающуюся от любопытных глаз, всегда — как и ее платонический супруг — словно играющую в прятки со своими современниками и грядущими поколениями поэтессу — подлинного Феникса Англии — Елизавету Сидни-Ретленд.
V
Подтверждений правильности нашей идентификации личности загадочной поэтессы много. Трогательная забота Мэри Сидни-Пембрук о своей племяннице и ученице нашла отражение в самых различных источниках — от хозяйственных записей дворецкого до поэтического сборника Р. Честера. Она не только воспитала девочку в духе глубокого преклонения перед памятью ее великого отца, но и ввела Елизавету в его мир — мир книг, знаний, поэзии. Она защищает Елизавету от завистников и обидчиков, а осенью 1610 г. Пембруки приезжают в Бельвуар замок Ретлендов, чтобы (как видно из честеровском сборника) еще раз попытаться убедить их превратить свой платонический брак в нормальный, не дать пресечься роду Фениксов.
Теперь становится понятно, почему, только упомянув имя Филипа Сидни, «жена капитана Альфонсо Лэньера» не может совладать со своим голосом — так даже через много лет продолжает потрясать ее смерть Филипа Сидни; ее молитвенное преклонение перед его памятью, ее обожание безмерны. Сама смерть бессильна перед памятью о Филипе Сидни, перед его славой, ее немеркнущие лучи освещают дорогу всем, следующим его путем; несмотря на сразившие его смертельные раны, он продолжает жить в любящих и преданных сердцах. Особенное звучание, которое обретает голос поэтессы, когда она начинает говорить о Филине Сидни, отмечено и Л. Роузом. То обстоятельство, что эти рыдающие строки написаны единственной дочерью безвременно ушедшего из жизни поэта и воина, с младенчества воспитанной в культе его памяти и его славы, объясняет все.
Исключительно важная и конкретная аллюзия содержится в обращении к королеве Анне, когда поэтесса говорит о том, что ее ранние годы были озарены благосклонностью (favour) великой Елизаветы. Ни о какой благосклонности покойной монархини к Эмилии Лэньер никому ничего не известно, и такую благосклонность вообще трудно себе представить: дистанция, отделявшая дочь безродного и нищего иностранца от владычицы Британии, неизмерима. Но Елизавета Сидни — как никакая другая английская поэтесса — могла так сказать о себе с полным правом: ведь королева Елизавета, специально прибывшая на крестины дочери Филипа Сидни, была ее крестной матерью, и само свое имя поэтесса получила от королевы. Эта конкретная аллюзия дополняется в книге другой: поэтесса следует примеру своей венценосной крестной матери, оставаясь девственницей; и такая аллюзия, тоже никак не связанная с наложницей лорда Хенсдона и женой капитана Лэньера, звучит вполне естественно лишь в устах Елизаветы Ретленд.
Обратим теперь внимание на список знатнейших дам королевства, к которым, как к хорошим своим знакомым, обращается «жена капитана Альфонсо Лэньера». О трех женщинах из королевской фамилии и о графине Пембрук мы уже говорили. Кто же остальные?
Графиня Бедфорд (1581—1627), «Блестящая Люси», покровительница Донна и Джонсона, — ближайшая подруга Елизаветы Ретленд. Анна Клиффорд, другая ее подруга, — жена графа Ричарда Дорсета, друга Рэтленда. Графиня Камберленд, мать Анны, была известна своей глубокой религиозностью и строгими правилами жизни (на семейном портрете она изображена с книгой псалмов в руках). И поэтесса хорошо знает об этом: там, где в книге говорится о религии, цитируется или имеется в виду Священное писание, на полях сделаны пометки: «Маргарите, вдовствующей графине Камберленд». Очень трудно вообще представить себе Эмилию Лэньер, как ее описывает Форман, возле этой убежденной и строгой пуританки, которая после смерти в раннем детстве обоих своих сыновей отдавала все свое время воспитанию единственной дочери и молитвам. А вот Елизавета Сидни-Ретленд хорошо знала не только Анну Клиффорд, но и ее мать.
Графиня Екатерина Сэффолк — дама, известная неразборчивостью в средствах для достижения своих целей. В 1606 г. была пышно отпразднована свадьба ее дочери Френчес и сводного (по матери) брата Елизаветы Сидни-Ретленд, совсем еще юного графа Эссекса, который сразу же после торжественных церемоний был отправлен за границу для продолжения образования. По случаю этой свадьбы Бен Джонсон написал пьесу-маску «Гименей», представленную в королевском дворце с участием знатнейших фамилий Англии; в сохранившемся списке дам, стоявших на сцене возле королевы, — графини Ретленд и Бедфорд. Однако после свадьбы оставленная под присмотром матери новобрачная не устояла перед соблазнами придворной жизни, и брак впоследствии был расторгнут с соизволения короля, как фактически не имевший места. Но все это будет потом, уже после смерти Ретлендов, а пока в послании «Эмилии Лэньер» к графине Сэффолк проглядывает заметная настороженность — слухи о поведении ее дочери, безусловно, дошли и до Ретлендов, по серьезность случившегося и возможные последствия им еще не ясны.
В 1619 г. Бен Джонсон говорил Драммонду о написанной им пасторали45, где он под вымышленными именами вывел себя, а также Люси Бедфорд, Мэри Сидни-Пембрук, Елизавету Ретленд, ее кузину Мэри Рот (в неоконченной единственной пасторальной пьесе Джонсона «Печальный Пастух» они прямо названы «поэтами Бельвуарской долины») и интригующую против них колдунью Екатерину Сэффолк и ее дочь.
Теперь следует обратить внимание на основное настроение автора, проходящее через всю книгу «Эмилии Лэньер», — настроение усталости, печали, безысходности; вот строка из обращения к королеве:
Я живу, заключенная в пещере скорби...
Пессимизм автора часто обретает мотив прощания с миром, с жизнью. Именно такие настроения владели Елизаветой Сидни-Ретленд в 1607—1610 гг., когда отношения платонических супругов характеризуются определенной отчужденностью, вызванной отчасти интригами их недоброжелателей; в этот период Елизавета часто и подолгу живет вдали от своего дома, тяготясь своим положением «вдовствующей жены» (слова Джонсона), в тревоге за безнадежно больного Ретленда. Судя по многим обстоятельствам, решение последовать за своим платоническим супругом в случае его смерти созрело у нее уже в это время и с его ведома, что нашло отражение и в завещании графа, где она не упомянута совсем. Эти владевшие ею тогда настроения отмечены Фрэнсисом Бомонтом в его элегии, написанной сразу после ее смерти, но опубликованной только через 10 лет. Что касается действительной Эмилии Лэньер, то она живет еще более трех десятилетий, занимаясь своими обычными делами, и никаких проявлений пессимизма ни ее современник Форман, ни — через три с половиной столетия — Лесли Роуз у нее не заметили.
В той же элегии Бомонта на смерть Елизаветы Сидни-Ретленд есть и строки, прямо подтверждающие, что поэтическая книга «Salve Deus...» написана ею. В «Мечте автора к Мэри, графине Пембрук» поэтесса сетует на бога сновидений Морфея, который отнимает у нас половину и без того короткого промежутка жизни (span of life). И Бомонт в своей элегии, оплакивая Елизавету Ретленд и обращаясь к ней, не только повторяет эту ее поэтическую метафору, но и отвечает ей на нее:
Почему ты умерла так рано? О, прости меня!
Я ведь знаю, что это была большая жизнь,
Хотя и названная до того так скромно коротким промежутком...
Эти строки, это повторение показывают, что Бомонт знал, кем в действительности написана «Мечта» и другие произведения загадочной поэтической книги «Salve Deus...». Его элегия содержит и другие важные аллюзии, указывающие на это.
Особое место занимает последняя поэма, появляющаяся в конце, казалось бы, уже завершенной книги «Эмилии Лэньер» и названная тоже достаточно странно: «Описание Кукхэма». Автор этой поэмы, заметно отличающейся по языку, образности, поэтической форме от других текстов в книге, описывает некое прекрасное место, называемое Кукхэмом, которое навсегда покинула его прекрасная хозяйка. С этого места, с этой высоты взору человека открывается изумительный вид, «достойный взора королей, подобного которому не сможет предложить вся Европа»: он может увидеть сразу земли тринадцати окружающих Кукхэм английских графств. Но единственный в Англии Кукхэм расположен в юго-восточной части страны, в низменной местности, откуда ничего особенного увидеть нельзя. Поэтому Л. Роуз затрудняется как-то объяснить эти слова и считает, что поэтесса склонна к «большим преувеличениям». Но все становится попятным, когда мы вспомним: есть в Англии место, откуда, как тогда утверждали, в ясную погоду можно видеть земли тринадцати (или двенадцати) окружающих графств. Это место — старинный, принадлежавший Ретлендам замок Бельвуар (т. е. «прекрасный вид») в графстве Лейстер. Ни о каком другом месте в Англии такое сказать нельзя, хотя есть горы и замки гораздо выше бельвуарского: дело тут не столько в высоте, сколько в его исключительно удачном положении среди окружающих небольших равнинных графств. Это еще одна — и очень серьезная по своей однозначности — реалия, подтверждающая нашу идентификацию. Можно добавить, что вблизи от Бельвуара, в долине, расположена целая группа деревушек, названия которых звучат сходно с «Кукхэмом»: Оукхэм, Лэнгхэм, Эденхэм и т. п., что, вероятно, объясняет и такой — не без иронии — выбор имени-маски.
Лучи солнца не греют больше землю, ветви деревьев поникли, они роняют слезы, оплакивая свою ушедшую навсегда госпожу. Цветы и птицы, все живое в этом прекраснейшем из уголков земли помнит о ней, тоскует о ней, само эхо, повторив ее последние слова, замерло в печали. Холмы, долины, леса, которые гордились гем, что видали этого Феникса, теперь в безутешной скорби (в честеровском сборнике поэты тоже оплакивают ушедшую из жизни Елизавету Сидни-Ретленд под именем Феникс).
...Осиротевшим выглядит ее любимое дерево, под которым было прочитано и обдумано так много мудрых книг. Здесь хозяйка дома когда-то прогуливалась с юной девушкой, теперь ставшей графиней Дорсет. Автор поэмы рассказывает, как прекрасная хозяйка подвела его за руку к этому дереву, поведала о связанных с ним воспоминаниях, как на прощание подарила невинный, но любящий поцелуй, но вскоре после этого дня ее не стало. В отличие от других разделов поэтической книги, в «Описании Кукхэма», в рассказе о его прекрасной хозяйке, в жгучей скорби о ней, и особенно в терзающем сердце автора воспоминании о ее последнем «чистом, но любящем, сладостном» поцелуе, мы явственно слышим голос страдающего друга (не подруги!), его боль, его высокую и безутешную любовь.
Ее черты укрыты в моей недостойной груди,
И пока я буду продолжать жить,
Мое сердце связано с ней драгоценными цепями...
Таким образом, многочисленные аллюзии однозначно показывают, что в этой дополнительной поэме-эпилоге описывается замок Бельвуар и оплакивается уход из жизни хозяйки Елизаветы Сидни-Ретленд, перу которой принадлежат помещенные ранее обращения к знатнейшим дамам, включая саму королеву, и сама поэма о страстях Христовых, давшая название всей книге. В Регистре гильдии книгопечатников и книготорговцев разрешительная запись на имя Ричарда Баньяна сделана 2 октября 1610 г. (указало лишь пазвапие книги — «Salve Deus Rex Judaeorum» — но без имени автора). В 1610 г. книга не вышла, на титульном листе мы видим дату — 1611 год, а после оглавления (только названия частей главной поэмы без «Прощания с Кукхэмом») добавлено: «А также о различных других предметах, стоящих того, чтобы о них почитать» (not unfit to be read) — и еще ниже: «Написано Эмилией Лэньер, женой капитана Альфонсо Лэньера, слуги Его Королевского Величества». Наиболее вероятная дата выхода книги из типографии в ее окончательном виде — осень 1612 г. Вопрос о том, кем написана заключительная поэма — прощание с Бельвуаром («Кукхэмом») и его трагически ушедшей из жизни хозяйкой, требует специального исследования; наиболее вероятно авторство Бомонта, Джонсона или Томаса Овербери. В бомонтовой «Элегии на смерть Елизаветы Ретленд» и в «Описании Кукхэма» много общего; внимательного изучения требует и его более раннее послание к ней, написанное поэтом после первого посещения Бельвуара (но напечатанное впервые лишь в 1622 г. вместе с элегией на ее смерть, в переиздании книги отравленного — по наущению дочери графини Сэффолк — поэта Томаса Овербери), и поэма «Рассмотрение совершенств его Госпожи», включенная в собрание поэтических произведений Бомонта в 1653 г."
Tags: 17 век, Великобритания, Европа, английский язык, забытые имена, поэзия, статья
Subscribe

Posts from This Сommunity “забытые имена” Tag

  • Александра Ржевская

    История женской поэзии 18 столетия, такое ощущение, состоит из сплошных лакун: не могла печататься, если могла печататься, то не могла подписаться, а…

  • Тайна Катерины Княжниной

    В поисках первых российских поэтесс приходится иной раз столкнуться с детективным сюжетом. По крайней мере, семейные обстоятельства господ…

  • Элис Данбар Нельсон

    Элис Данбар Нельсон (19 июля 1875 – 18 сентября 1935) – афроамериканская поэтесса, писательница, журналистка, политическая активистка.…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment