Ольга Майорова (maiorova) wrote in fem_books,
Ольга Майорова
maiorova
fem_books

Categories:

Уршуля Бенка

Уршуля Малгожата Бенка [Urszula Małgorzata Benka] родилась во Вроцлаве в 1953 году. Она закончила польское отделение факультета филологии Вроцлавского университета, изучала также психологию, но всё-таки выбрала полонистику. В 1975 году (по другим источникам, в 1974) состоялся литературный дебют Бенки: в студенческом журнале «Сигма» напечатали её рассказ. Две поэтические тетради, «Хрономея» (1977) и «Странное наслаждение» (1978), определили путь Уршули Бенки как преимущественно поэтический.

В 1983 году поэтесса выехала в Париж «на стипендию» (польские университеты практиковали такие путешествия студентов) и в результате прожила за границей, во Франции и в Нью-Йорке, до 1991 года. Вернувшись на родину, Уршуля Бенка работала с мужем, театральным художником и режиссёром Урбановичем, в основанном ими театре «Онейрон II». В 1993 году она защитила докторскую диссертацию на тему «Харизма правления, священное убийство. Анализ мифической символики и семантики в творчестве Хенрика Сенкевича».



Хрономея

Это странное имя я просто купила
На каком-то базаре - за кинжал из зеленой бронзы
(на котором виднелось волнующее и бесконечное
изображение дождя:
дождя идущего с чужого континента
может планеты –
держа кинжал в руке я ощущала
его всетяготеющее стремленье,
я чувствовала себя Землей которую держат за волосы
в космосе)

это странное имя подали мне на подносе
из дождя (незнакомого и золотого
с пурпурным отблеском памяти и перегрузки:
шар дождя который сновидел и помнил
и невольно
разгонял созвездья –
имя мое: Хрономея
в этом хаосе яви и вдохновенья
казалось тонет)

как повязку на глазах я ношу это странное имя:
оно имеет силу
взрывать предназначенья

Шизофрения часовщика Вольфганга Фридриха Кранца

Происходило это в самом центре забвенья
где-то в провинции
под ярким солнцем –
пыльной дорогой среди полей
идентично и синхронно
крадучись двигалась толпа
все тащили стенные часы
которые с блеском блаженства и буйства на циферблатах
вырывались раня до крови
острыми стрелками тела и перерезая верёвки
лица людей были жёсткие белые и сомневающиеся
а чёрные их сюртуки котелки и трсти
как галки
пищали под пустым солнцем
толпа задержалась на кладбище которое в зное
казалось агонизировало в горячке
и тонкие внутренности стенных часов обагрялись
красным
засыхавшим вскоре
когда раздирали сплетённые механизмы и в ямы
клали их рядами и слоями
и одинаково на циферблатах складывали им стрелки
и прикрывали их цилиндрами noir
возможно от тени которую бросала эта чернота
солнце зашло
и заболело

на следующий день над кладбищем
повисла огромная как скала и мрачная
рука


Одиночество

Осень в парке пахнет аммиаком
и это так
как будто вокруг и внутри умирает
этот странный ребёнок
с жирным в желудке Господом Богом

Баррикада из огня

а я огнем перед собою заслонюсь:
если заиграю
то как можно громче и нахальней
«Лунную сонату с сотенной в зубах» –
а ты в неё спичку брось

В дюнах

мальчик
серую память песка о прошлом:
память гор извержений дна морского –
гладил рукою длинной как у кого-то кто умирает

Колодец с демоном

Демон нашей свадьбы поселился
в жестяном ведре у колодца на краю леса,
и с тех пор туда мы ходим
порознь
каждую ночь:
я спускаю ведро, ты тянешь верёвку,
а когда мы пьём, наши руки с каждым глотком
удаляются друг от друга,
и никакой голос
не замутит прозрачнейшего плеска,
когда демон нашей свадьбы
садится на воду в колодце,
обнажаясь по мере того, как становится видно дно,
и подаёт нам каждому зонтик:
под твоим – наш день,
под моим – наша ночь,
так что ты без ночи, а я без дня
возвращаемся, ничего не видя сквозь ткань зонта,
и вначале кружим у колодца, где он
руками,
которыми мы не умеем коснуться друг друга, колотит в жестяное ведро.

А потом, оглохшие под зонтами,
улыбаемся сонно и бежим домой торопливо,
как если бы друг друга мы не знали
и будем познавать теперь друг друга силой.

Зараза

Когда мы глядим друг на друга в любовном объятье,
болезнь нашу видит
Бог грязи наших тел. — Болезнью, тленьем
струится из Его зрачков горячка крови,
а в вышине шумит свергнутый лес,
вихрь хлещет ночь,
ночь, отраженную в трясине — –
Хоть ночь приходит как вульгарная любовь,
хотя улыбка синий хлад вонзает в сердце,
мы можем быть и быть! Бог грязи наших тел
еще не в полный блеск сверкает в хмуром небе,
где раскаленный морозом труп заразы
как ржавая сталь
висит над болотом –
А месяц мчит сквозь вихрь – железный змий,
тень многих дьяволов и Грязи божья тень,
лбы наши метя фиолетовою тенью –
тень эту рвёт и о звёзды её раздирает
разбуженной совести бич!
Мы можем быть! Что из того, что Он следит
и знает, что всё это минет, и ясностью взгляда
навеки впишет нас в святой подножный ил,
что Он сотрёт нас в день чистейших наших бодрствований – – –
пусть гниль твоих ладоней моею заслонится,
будь...

Последнее свидание

Каждый раз как меня обнимаешь я знаю
что это свидание – последнее в жизни и лишь повторяется
следующими ночами в их черных многочасовых зеркалах

где нас ждет с горящим цветком на груди этот мальчик
а мы не смеем подойти потому что два наши сердца
лишь выражение его глаз

Когда-нибудь мы встретимся ещё более странно

Ты приложил висок к моему сердцу –
закружились стенные часы, рассмеялись и улетели,
как комета
(ты шепнул мне, что любишь мои фанаберии)
а фиолетовые розы, которые ты мне дал в тот вечер
растворились в мостовой закоулка, я успела их лишь коснуться

(моя нагота – говоришь ты – пробуждает в тебе кощунство)
и когда ты уткнулся взглядом в садовую дверцу
она шевельнула веками чуть заметно –
в её зрачках фосфорические цифры
мерцали, как если бы время остановилось

(а ведь мы стояли на том повороте
моя улыбка ударила в полночь как в клавишу инструмента
тропинка цвела фиолетовым цветом –
а в ступнях на бледном песке искры боли
Как будто мир уколол нас
своей интуицией женской)

Виденья

Усни. Месяц блестит как жребий.
Я забыла уже даже твое имя,
только в душе моей мальчик – ты чувствуешь? – ложечкой
пересыпает пустыню,
а я ему улыбаюсь все более лёгкая,
всё более нагая
на песке.

Грустно

Шёл дождь. Бесконечно холодный дождь.
Я выставила горшок для чудес за окно.
Ты целовал мне плечи. Небо без боли звёзд. Святая серость.
И... червивое было это чудо. Сам ты видел, как вылез червь,
когда я это чудо разрезала.
Горшок был тоже такой... облезлый.
Однако ж это было чудо!
Мы оба отползали на коленях
не смея этому червю глядеть в глаза...
Потому что дождь. И чего ни коснёшься, холодно, дрожь!
А он нас вывел вдруг в чистую живую ночь.
Бог. Но какой же другой, чем я думала всегда.
Какой ошеломляюще другой!

Орфей и душа

Мужчина спускался во мрак
Он знал , что если идти неустанно
Он встретит наконец свою жену
Она будет совершенно нагая
Те которые сходят в бездну
Снимают с себя все и даже тело
Так что он наконец познает свою жену
Как никогда не знал её прежде
Увидит душу и изведает её наконец-то
Может душой её было всё подземное царство
Сначала душа явилась рекою
И старцем
Потом в ней было что-то от чудовища
От мрачных скал и блужданья на ощупь
В какой-то миг душа окажется счастьем
Взять жену в объятья
Обрести её в темном пейзаже
В итоге душа оказывается той пустотой
Которую он ощутил когда вышел наружу
И её не было уже с ним
И душа была лишь нисхожденьем во мрак
И взглядом сквозь слёзы
И зверями которым он позже любил играть
В пустынных местах

В блеске земли

Когда Орфей выходил из Ада
Была ночь
Огромный месяц светил ему прямо в лицо
Все души оставались за спиной
Перед ним были только тела
Приветствующие его этим серебряным блеском

На пороге

Орфей шёл к свету
Мгновение назад он углублялся в чрево
Земли как в женское тело
Он весь ещё пульсировал дрожал
Не мог он выйти из неё даже не взглянувши
Не мог уйти от неё как от проститутки
Поэтому он обернулся и глядел
В огромные глаза своей любимой
Всё ещё затуманенные счастьем

Концерт Орфея

Орфей играл животным на языке животных
Каркал воронам визжал свиньям блеял овцам
Ржал лошадям кудахтал курам
Перед червём ложился и ел землю
Они всё это понимали
Он принимал улыбку курицы и червя


Воскрешение Орфея

Христос взял в руки голову Орфея
Oтёр песком губы и веки от запекшейся крови
Собрал оторванные пальцы и загляделся на солнце
Которое отражали чистые ногти
А потом брал кишки и складывал их как нужно
Хотя утроба Орфея уже принадлежала мухам
И носилась над землей и была нутром
Этих летучих нелюдских существ
Которые питают птиц небесных

Елизаветинские вариации

Голгофа в шекспировском варианте
Брызжет кровью и юмором грубоватым
И Христос самоироничный
Ведёт долгие диалоги с мраком
Друг на друга зеркально похожи
Там в самом средоточье тайны
Где играют пустыми черепами
Чужими и своими и шепчут
Быть или не быть?

Перевод Н. Астафьевой

Предыдущий пост о поэтессе: https://fem-books.livejournal.com/1478305.html
Tags: 20 век, 21 век, Польша, поэзия
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment