August 6th, 2017

кот

Литва: Жемайте

Мой отец, Антанас Бенюшавичюс, был дворянин. Мать, Юлияна Сцепурайте, тоже дворянка, всегда нам рассказывала, что происходит из знатного рода. Отец её родился в Вильнюсе, где у него была обширная родня, в том числе даже один каноник, ксёндз Сцепура. Каким образом переселился отец моей матери в Жемайтию, не знаю, но жил он здесь очень бедно. О том, чтобы дать детям образование, нечего было и думать. Чуть подросши, мальчики поскорее устраивались на работу. […] Писать моя мать не умела, только читала, но своё дворянское происхождение и умение говорить по-польски очень высоко ценила. Она хотела, чтобы и мы, её дети, говорили по-польски и читали польские книги. […] Мои родители прослужили у графа Плятера больше десяти лет, отец — заведующим хозяйством, мать — экономкой.



Так начинается автобиография одной из самых известных писательниц Литвы, чей портрет до недавнего времени был размещён даже на денежных знаках. Горькая ирония судьбы — бедность преследовала Юлию Бенюшавичюте долгие десятки лет.Collapse )

Из прочитанных рассказов Жемайте хочется выделить следующие:
«Сноха» - биография крестьянки, которая активно не нравилась свёкру и свекрови. Жила-была женщина, сама виновата.
«Шабры» - в оригинале называется Bičiulai, "бичулисы". Форма общественных отношений, когда двух семей общие пчёлы. Бичулисы совместно открывают ульи. Это целый ритуал, во время которого нельзя сквернословить и глупо шутить. Но у одного из бичуляй прямо болезнь де ля Туретта, он не может не сквернословить...
«Как ты мне, так и я тебе» - хроника превращения обычного человека в стукача. Жуткая вещь, ничего сверхъестественного, но на ночь лучше не читать.
«Лентяйка» - этюд нравов и характеров, очень суфражистского содержания.
«На богомолье в Шидлаву» - очерк одного из важнейших религиозных мероприятий страны — паломничества к чудотворной статуе Девы Марии. Смешно до слёз, с массой подробностей и тонких намёков на не самые тонкие обстоятельства.
«Жертвы святому Юргису» - сдаётся мне, мой любимый фильм «Праздник святого Йоргена» был снят с оглядкой на эту новеллу... Вообще антиклерикальных произведений у Жемайте немало, один фельетон так и называется «Вредное влияние ксёндзов».
«Преступница» - сельский детектив: на кладбище обнаружен мёртвый младенец. Ужасная в своей обиходности история.
«Трясина» - девушка выходит замуж за одного, а ждёт ребёнка от другого. Как видно, обычная ситуация для крестьянства, но героине от того не легче.
Читать два рассказа в переводе А. Булотене: http://az.lib.ru/z/zhemajte_j/
кот

Из автобиографии Жемайте

Почти каждую весну нужно было складывать свои пожитки на телеги, перегонять скотину, перебираться на новое место и искать нового счастья. Но ни молочных рек, ни кисельных берегов мы нигде не находили — везде те же беды, то же горькое житьё. Здесь картошка погнила, там рожь пропала или яровые не уродились, а там скошенный хлеб пророс. В одном месте, глядишь, пастбище плохое, кормов мало. А там скотина падать стала, молодняк не выживает — всё чего-нибудь нехватает, и мы всё концы с концами свести не можем.

Мужу моему кажется, что я не хозяйка, поэтому у нас и убытков много. А мне думается, что это он не умеет хозяйничать, потому мы и не можем выбиться из нужды. Правду говоря, оба мы друг друга стоили: не умели по-настоящему хозяйничать, непривычны были к тяжёлой работе; мучаемся, бьёмся, как крыса в простокваше... Из-за каждого пустяка — курица ли утонула, гусёнка ли ворона унесла, поросёнок ли подох — бранимся, сердимся.

— Что ты за хозяйка, не присмотришь ни за чем! — кричит на меня муж, — из-за тебя всё прахом идёт!
— Ты больно хорош, тебе бы только ворон пасти!

И за каждый убыток, за каждую неудачу мне попрёки и слёзы достаются. А тут ещё и добрый боженька нас не забывает: через каждые полтора или два года малышом или малышкой благословляет. И каждого малыша я слезами своими умываю.

Тогда муж меня успокаивает:
— Что поделаешь, мамочка! Бог послал — не выбросишь. Потрудимся, похлопочем, как-нибудь вырастим...

Ему-то что, — а ты мыкайся, дни и ночи возись; мочи моей нет. Муж мой хоть и красивый, хоть и синеглазый, хоть и кудрявый, хоть и люблю его крепко, но иногда так всё осточертеет, что и смотреть на него не хочется. К тому же и тоска гложет: ничего, ну ничегошеньки не знаю я, что делается на широком белом свете. Одна бабья болтовня, одни дрязги, ссоры да сплетни. До нас только обыденные домашние происшествия доходят. Нет ни газет, ни других каких новостей с широкого белого света. Даже и книг никаких нет, одни молитвенники... Надоело, тошно стало жить, а ребята связали по рукам и ногам. Ежедневная работа без просвета, всё одно и то же — хочется от всего освободиться, подняться и лететь, лететь, куда глаза глядят...

Пока дети были маленькие, я иногда нанимала девочку, но чаще всего сама с ними мучилась. Если арендовали земли немного, незачем было и нанимать — старались своими руками её обработать. А если земли попадалось побольше, нанимали девочку-няньку и пастушка.

Подросли наши дети, стали нам помогать скотину пасти и птицу. Летом все за работой, некогда даже детей грамоте научить. Помогала мне старшая сестра моя, большая богомолка, жившая в местечке Варняй. Моих детей она на зиму увозила к себе в местечко, учила их чтению, молитвам, заповедям, готовила к исповеди, а на лето привозила домой. Упрекала она меня всегда, что я учу их только чтению и письму, а о религии не забочусь.

Детей мы учили, конечно, по-польски, так как, кроме молитвенников, никаких литовских книг достать нельзя было. Думали, что если дети выучатся по-польски, они смогут потом и по-литовски читать.

Приходилось мне ещё голову ломать, как с детской одёжей быть. Пока ребята не подросли, хватало и старого тряпья, а потом всего стало в обрез; детей обтрёпанными выпустить стыдно — мальчуган мой, а особенно девочки оборванные никуда итти не хотят. Новую одёжу всем пошить не из чего, наткать домашнего сукна одна я не в силах. Так и мучаюсь — латаю, перешиваю с больших на маленьких. Горевала я так год за годом, пока мои девочки не подросли настолько, что стали сами прясть и ткать и этим немного облегчили мне работу.

Но другая забота грызла моё сердце: девочки мои всё лето в поле, на огороде или за скотиной ходят, зимой нужно прясть, ткать, а для ученья им минутки не остаётся. Чему они у тётки научились в малолетстве по молитвеннику, с тем и остались. Если и пробуют заняться самостоятельно, так всё на ходу только: по вечерам да по праздникам, схватив карандаш или ручку, буквы царапают. А одна дочка (было их три) как-то в ответ на совет подучиться писать ответила мне:
— А на что мне письмо это, что я им, хлеб стану зарабатывать? Читать умею — и ладно.

Муж дочери ещё и поддакивает, а для меня это — нож острый.