September 19th, 2016

branches
  • svarti

Анна Наталия Малаховская "Откуда взялась тьма"

Об идеологине позднесоветского феминизма тут был пост.
В этом году в журнале "Семь искусств" вышла её повесть "Откуда взялась тьма".

В своей последней повести «Откуда взялась тьма» я пыталась найти ответ именно на этот вопрос, вынесенный в заглавие: откуда она взялась? Я пыталась определить те нити, которые ведут от неё (от тьмы) и в настоящее время, нащупать несущие её корни. В рассказах моей родной тёти Лили (Елизаветы Хотиной) «Ёлка» и «Птичка» никаких корней этой тьмы не разглядеть, а видны только её подлые морды, её какие-то почти неземные, не от мира сего проявления: в 1935 и в 1938 годах. А что же было потом и как послевоенное поколение изнывало и карабкалось в этих, казалось бы, навсегда утвердившихся потоках тьмы?


"Однажды её кто-то спросил, как же она могла тогда, такая малявка, расчухать, кто такой сталин и почему этот всеми любимый мог вызвать у неё неприязнь? Чтобы это понять, надо было вспомнить, что это значит – быть именно да, именно малявкой, когда все люди выше её в три раза, как огромные деревья на пути, и она между ними мечется, между этими суконными тенями, чтобы пробиться, наконец, к дверям. А к дверям надо было успеть добежать, чтобы её не вырвало прямо здесь, посреди этого жуткого дома…"

"– Ты не понимаешь, что если чего-то хочешь, то как раз этого и нельзя.
– Почему нельзя, если хочешь? – он с тревогой и недоумением смотрел на неё.
– Потому что это всегда так. Я уже привыкла. Да вот хоть с музыкой – как было. Я её полюбила – а зачем? Я так просила, чтоб мне купили пианино, чтоб музыке учиться, так плакала, а они только смеялись.
– Кто – они?
– Родители. Это потому, что я хотела. Если б не хотела, меня бы нарочно заставляли, как других. Поэтому лучше никогда ничего не хотеть. Понимаешь?
– Не понимаю. Они тебя просто не любят.
Она пожала плечами:
– Все всех не любят".

Это символический реализм, а не бытописание, если что. Мне в случае А.М. нравится балансирование на грани фола: если Гретковская, затрагивая метафизические темы, то и дело скатывается в попсовый нью-эйдж, то здесь всё тоньше.
О гендерной социализации:
вот тут одному писателю примерещилось, что стоял один, как ты бы сказала, дядька, а на самом деле довольно симпатичный студент, и вырезал себя ножницами из всего живого, сияющего мира. Я почему-то вижу сейчас эти ножницы, вижу красное пространство с ярким, острым, бьющим в глаза контуром, и по этому контуру они режут, вырезают – навсегда. У ножниц, которые я сейчас вижу, концы почему-то тупые, закруглённые. И я начинаю завидовать этому студенту, Раскольникову, потому что он как-никак сам производит над собой эту операцию и снаружи режет, по контуру, а из меня те же самые ножницы вырезают что-то изнутри, кромсают что-то внутри, и я не знаю, кто это делает и зачем – ведь не ящер же, хоть ящеры бывали и с пятипалыми лапами.

Венесуэла: Тереса де ла Парра "Ифигения"

Книга вышла в 1924 году и была по тем временам скандальной. Писательницу обвиняли в пренебрежении моральными нормами, а роман объявили вредным для девушек. "Это должно быть что-то интересное и годное," - сразу подумала я :)
Название отсылает к мифологической героине - Ифигении, дочери Клитемнестры и Агамемнона, принесенной в жертву отцом, чтобы умилостивить Артемиду и получить попутный ветер по дороге в Трою.
Имя главной героини созвучно - ее зовут Мария Эухения, и книга написана от первого лица, в форме ее дневника. Кстати, Тереса де ла Парра была очень недовольна тем, что ее отождествляли с Марией Эухенией, а книгу считали ее исповедью. У писательницы и героини немало общего, но все-таки Мария Эухения - не ее альтер-эго.
Так же, как и де ла Парра, Мария Эухения происходит из богатой венесуэльской семьи, получает образование в Европе и в юные годы возвращается в Каракас. Однако, вернувшись на родину после смерти отца, Мария Эухения обнаруживает, что никакого наследства тот ей не оставил, по-видимому, все прикарманил дядюшка, брат ее покойной матери. Пока жива бабушка, о куске хлеба девушка может не беспокоиться, но что дальше?..
А характер у Марии Эухении бунтарский, по мнению бабушки, она "слишком независима", что, безусловно, страшный изъян для юной дамы. Она высказывает очень крамольные мысли: например, что она не верит в бога или что охотно присоединилась бы к суфражисткам мисс Панкхёрст. Последнее - не то чтобы всерьез, но она действительно четко осознает (и говорит об этом вслух!), что мужчины находятся в привилегированном положении по сравнению с женщинами, что быть мужчиной гораздо лучше, что женщина высшего общества - вещь и товар... Самый убийственный момент - когда Мария Эухения заявляет бабушке, что узнала, откуда берутся дети, и теперь считает, что скрывать это от девушек до замужества просто подло, а все, кто побывали замужем, говорить о какой-то там невинности не имеют права. В патриархальном Каракасе, где порядочная девушка не должна выходить на улицу сама, а благочестие, покорность и целомудрие - главные достоинства дамы, это просто революционные мысли.
И другие персонажи высказывают всякие крамольные мысли :) Вот дядюшка Панчо в ответ на чье-то утверждение "да я 100% белый", говорит, что полностью белых тут нет, так как пока мужчины воевали и занимались делами, женщины развлекались как могли. Уж не знаю, насколько это правда, но само упоминание о межрасовых сексуальных связях по тем временам было весьма скандальным, тем более, что речь шла о связях "благородных" белых женщин с чернокожими. А другой персонаж называет брак без любви "пожизненной проституцией". Или вот старая нянюшка героини, Грегория, говорит, что никогда не была замужем, потому что предпочитала любить того, кого хочет, а если он оказывался ничтожеством, то оставляла его и любила кого-то другого. Прямо-таки проповедь свободной любви - уж представляю, насколько вредными для морали девиц такие идеи казались в Венесуэле 1920-х :D
[Spoiler (click to open)]Впрочем, бунтарство героини ни к чему особенному не приводит. У нее нет серьезных намерений начать какую-то самостоятельную жизнь, единственный вариант, который она видит для себя - замужество. Жизненный выбор перед ней встает непростой: выйти замуж за нелюбимого богатого мужчину, настоящего женоненавистника с явственными задатками домашнего тирана (он не стесняется прямо в лицо говорить женщинам, что он считает их хуже мужчин), или же сбежать заграницу с женатым возлюбленным на положении любовницы. Мария Эухения выбирает респектабельный брак и с ужасом ждет дня свадьбы - это и есть жертвенный алтарь, на который "добровольно" идет новая Ифигения...
Могла бы сбежать с любимым, да. Но, по правде говоря, выбор из двух зол. А брось он ее там, в Европе, что бы она делала, без копейки собственных денег и не имея никакой профессии? Кроме того, по тем временам не было эффективной контрацепции, так что секс почти неизбежно вел к деторождению. Внебрачные дети - что с ними было бы дальше? В общем, испугалась она и не решилась на бегство с возлюбленным...
Есть и другие женские образы - одноклассница Марии Эухении, Кристина, незаконнорожденная дочь, которую с детства отвергает "приличное общество"; старшая подруга Мерседес, живущая с мужем-абъюзером; незамужняя тетушка Клара; строгая и консервативная, но очень любящая внучку бабушка Эухения; и, на мой взгляд, самая замечательная - старая Грегория, проницательная и мудрая, хотя совершенно неграмотная, она единственная, кому героиня может доверять по-настоящему и делиться всем.
Я думаю, эта книга - очень острая социальная критика. И даже те вещи, которые писательница не проговаривает прямо, описаны так, что неравенство бросается в глаза. Например, холостой мужчина от 30 до 40 лет - перспективный жених, а незамужняя женщина тех же лет, например, тетушка Клара - никому не интересная "старая дева", для которой единственное развлечение - садоводство, а единственное утешение - религия. Или вот, если мужчина - бабник, который уже расстался с несколькими любовницами, это совершенно не считается недостатком, не лишает его респектабельности и возможности жениться на молодой девственнице, а для женщины, конечно, это позор и возмутительный разврат, и такая женщина должна быть исключена из "приличного общества".
Всем интересующимся латиноамериканской литературой - очень рекомендую. Оригинал, разумеется, на испанском, а также недавно вышел перевод на английский.
ромашка

Докия Гуменна - Жажда

Докія Гуменна, Жадоба

В предисловии к этой книге авторка написала:

«В этом сборнике читатель найдет четыре рассказа, объединенные одной идеей. Правда, эта идея — женская эмансипация — была новостью в прошлом веке. Равенство женщины и мужчины сегодня свершившийся факт.

Но только формально. В невидимых фундаментах, в недоступных для чужих глаз внутренних помещениях, в тончайших душевных вибрациях, лишенных имени, — происходит борьба. Патриархальный строй нашего времени не так легко уступает свои привилегии. Ведь так понятно кочевнику Азии, что он, властелин, покупает и продает женщину словно вещь. Ведь так удобно интеллектуалу Европы — развивать свои таланты, когда бесчисленные мелочи ежедневной бытовой толчеи считаются неотъемлемой частью «естественных функций» женщины! Но вот купленные рабыни, хорошие хозяйки, даже и музы — и те сегодня стремятся развивать свою неповторимую личность. Они и разбивают старый ковчег. Ступенька за ступенькой поднимаются они вверх, возвращая отобранное когда-то у женщины  высокое положение, узел за узлом распутывают они сети, связывающие женщину в патриархальной системе. И этот процесс идет всеми путями, в бесчисленных вариантах, развивается».

Внимательные участницы сообщества, возможно, помнят воспоминания украинской писательницы ХХ века, Докии Гуменной, озаглавленные «Дар Эвдотеи». А, возможно, даже и узнают некоторые эпизоды, перешедшие из увиденного ею в представляемый сборник. Таким почти автобиографическим является первый рассказ,  «Кайтарма». Но вот на меня более сильное впечатление произвел второй рассказ, «Ніяз і Ґюллер» — «Нияз и Гюллер».

Необходимо объяснить читательницам, что во время написания «Жажды», в конце 30-х годов, Докия Гуменна была «неприкасаемой парией», ее уже давно не печатали, она перебивалась случайными заработками. Пытаясь хоть как-то проложить своим произведениям дорогу в мир, она смягчала отдельные эпизоды, которые иначе уж слишком страшно звучали бы.

[Spoiler (click to open)]

«И Гюллер вбежала прямиком в ой, а следом за ней и тот, кого она не надеялась увидеть. Нияз!

Конечно, он! Вот он вынул еще с вечера наточенный нож, вот Гюллер кровью смоет стыд и позор, причиненный ею роду.

Гюллер была сильной. Если так, если это Нияз, из-за которого ее продали, — она не подчинится! Она выбьет из его рук этот нож! И они — любимые брат и сестра — глухо борются в тьме. Наконец Гюллер вырывается и бросается к матери.

— Почему ты здесь, Гюллер? — испуганно вскрикивает мать, проснувшись.

— Откуда ты, Нияз? Что вы тут делаете? — обеспокоено вскочил из постели отец. — Почему ты бьешь ее?

Нияз, пытаясь вытащить на середину ой припавшую к матери Гюллер, хрипло кричит, глаза у него светятся зеленым фосфором:

— Она опозорила наш род! Она — развратница! Я должен ее убить!

Мать обомлела. Она простирает руки над телом сжавшейся в комок Гюллер, но уже не пытается защитить ее своим телом. Она только скорбно зарыдала, будто это уже не живая Гюллер, а мертвец. Но ведь Гюллер еще дрожит, еще сердце в ней всхлипывает, она еще надеется на помилование. Ее глаза умоляюще и с ужасом смотрят на владыку-отца.

Но у отца не шевельнулся ни один мускул. Достойно и равнодушно, даже не повышая тона, он холодно приказывает:

— Кончай скорее!

И матери, сурово:

— Тише! Не мешай.

Вот и конец тебе, Гюллер!

Но Гюллер просит сказать одно слово перед смертью. Нияз, разреши сказать только одно слово!

— Отец! — закричала она. — Ты погубил меня! Зачем отдал меня деду, старшему, чем ты? Нияз, и ты такой же несчастный, как и я. На, убивай!

Вскрикнула, подбежала к Ниязу и подставила грудь.

И Нияз...»

Этот ужасный эпизод, это «убийство ради чести», о котором мы не так редко слышим и в наше время, — а ведь почти сто лет прошло! — к счастью, оказывается только кошмарным сном героя, в действительности же (т.е. в художественной действительности рассказа) Нияз забирает свою несчастную сестру и вместе с ней сбегает в город. Писательница вообще жалеет своих героинь, пытаясь найти для них хоть какой-то выход из часто безысходных обстоятельств.

К сожалению, «Жажде» это не помогло, Докия смогла напечатать этот сборник только в 1959 году, в эмиграции, за собственный счет, — чтобы собрать средства на издание практически всех своих произведений, она работала на фабрике. Уже в наше время кое-что переиздали, но крайне мало, мизерную часть огромного литературного наследия этой замечательной писательницы. И отнюдь не по причине непопулярности у читателей, — буквально каждая ее книга становилась событием, все они читались, обсуждались, вызывая часто горячие споры (как, например, написанная в жанре феминистической истории «Благослови, мать!»)

Читающие по-украински могут найти «Жажду» — «Жадобу» — вот здесь