Четверг - стихотворение: Мария Юзефацкая
Вообще сложилось такое ощущение, что после войны наступил расцвет польской поэзии. Какие индивидуальности, какие имена: безвременно ушедшая Халина Посвятовская, Уршуля Козел, Эва Липская, Кристина Ларс... Мне, например, очень близка незаслуженно малоизвестная у нас поэтесса Мария Юзефацкая [Maria Emilia Józefacka]. Родилась она в небольшом старинном городе Ополе-Любельском, в семье экономиста и школьной учительницы, в страшном 1942 году. В неполные два года вместе с семьёй оказалась в Люблине, где окончила лицей, филологический факультет университета, защитила диссертацию, работала на радио и в комитете крестьянской партии «Стронництво людове». Наиболее известна Юзефацкая как романистка, у неё много книг для молодёжи — и семь маленьких поэтических книжек. В 1998 году она издала итоговый сборник «Вихрь, узор, выбор» [Wir, wzór, wybór], где многие старые стихотворения даны в новых редакциях, и с тех пор к поэзии не возвращалась, переключилась на прозу. Очень жаль, надеюсь, что это решение изменится.
* * *
Увидеть человека за хитренькой миной
за бегающим взглядом как бы тут словчить
за липкими руками за смрадом из пасти
увидеть человека в пьянице пропащем
опущенном убитом дружками судьбой
(закодирован в генах матерью проклят
с наследственной программой реестра грехов
взятый за горло суммой обстоятельств
спихнутый с автострады на обочину жизни)
увидеть человека в облезлой старухе
роющейся в отбросах смердящей котами
что семью ей заменят слушая признанья
а муж в лагере сгинул а сын стал мерзавцем
увидеть человека в нас самих
во всех нас
хоть иные живут здесь
на острове как бы
где ни живой души
В субботнем автобусе
в субботнем автобусе брань и галдеж
отсутствие воображенья но
жизнь не на шутку хоть зубы скалит
овцы в лугах как вши на полушубке
(пересчитать — какая куча денег?)
вся жизнь в поте лица и не изменишь
толкаться в давке — для кого? — часами
сгорбилась — руки на подоле — хоть подремлет
а рядом ругань похабный юмор спертый воздух
водитель радио включил
сквозняк поэзии
будто в костел впустили сгноенных и забитых
некое: радуйся
ненадобная красота тщетная мудрость
тут расстаются быстро тут любовь по пьянке
за счет ночного сна немного счастья — радуйся
тут изо рта разит а речь как кулаком об стол
тут не поэзия а почва
голос исчез
будто свечу задули
и снова давят жмут
ещё сильней осточертев друг другу
соль сей земли
* * *
свидетельствуют правду
ступни крестьянки
пробитые гвоздями
в трещинах и занозах
привыкшие мирить поле и тело
свидетельствуют правду
руки как веретена
привыкшие вертеться и даже в час вечёрки
помнящие что нужно подоить корову
ребёнка приголубить белья полно корыто
невпроворот работы и в доме и в поле
свидетельствуют правду
глаза во мху морщинок
без слез что толку плакать
глаза которые знают
свидетельствуют правду
стиснутые губы
среди шумихи ширящей враньё
* * *
как далеко от этих заплеванных ступенек
до мраморов сикстинских
здесь мадонна с тряпкой ходит
пыль грязь сажа мусор что утро вновь груды
моет скребёт так что в трещинах грязные руки
порой удается ей прямо из рая
яблоко унести для ребенка
пьяному вылить на голову ведро воды
девчонок торчащих в подъезде прогнать на уроки
слепой забросить хлеб и молоко
на пятый этаж
все тяжелей по лестнице взбираться
сердце устало
на ногах синеют вены
в лёгких настырный кашель
она однако остаётся с нами
снова и снова возвращаясь
к брани к плевкам к бедам и к трёпке нервов
каждый раз как я её вижу
я вынуждена поверить
вопреки рассудку и всем аргументам
что в том месте где кончаются заплеванные ступеньки
начинается небо
* * *
собрались упаковались полетели
а я уткнулась носом в землю
или как теннисный мячик
колочусь о стену метафор
должно меня тут удовлетворить
общество писателей немодных
дожди обновленья упрямо долбящие камень
шифр фресок над колодцем
умершего художника самородка
глухой поляк скорее
мыслитель чем поэт наедине
с неразрешимой свободой слова
голоса что замирают
огромность воскресения Христова
здесь именно в этом месте
где гроб без стражи и печати
разве что прошлёпает старик в заляпанных сапожищах за плугом
немощь общественности и комедиантские жесты
любовь и в счастье и в несчастье
в здоровье и в болезни
я поклялась что тебя не оставлю
я с тобою
* * *
Люди здесь как паутина с хлебом
если к ране приложишь
поможет
а не выдумают пороха? не нужно
не у нас а у соседа воют волки
здесь уют удобство утешенье
(из цикла «Люблинские идиллии»)
* * *
Я гражданин столь маленькой страны
что соседи
над нею подают друг другу руки
сушат полотнища
стреляют из рогатки
порой не долетает
тогда моей страны фортеция-фантом
разлетается в брызги
бусинки
брильянты
песок щебень и руды
а также изобилье
конских яблок
потому что наш выгон
особо любят генеральские кобылы
* * *
Здесь посреди евразии сутолока будней
самые страшные зрелища повседневность освоит
земля засыплет трава зарастёт людям надоест и забудут
поплачем чуть-чуть и вернёмся к обычным занятьям
лишь каменные надгробья вымершего народа
стоят как разрушенные врата
стёршиеся надписи скрижалей
а рядом бутылка и карты
мальчишка выковыривает камешки для рогатки
крыса пискнула падая как голиаф
два тела совокупляются в гуще кустов бузины
но будет ли хлеб из этой муки неизвестно
всё меньше понимаем
всё более чужие
умершие однако
как музыка в нас проникают
ужаса и восторга полон голос солиста
читающего версеты утерянной Книги
слова на языке малоизвестном
которые нас должны были предостерегать и спасать
* * *
единственное что ещё можно сделать для тебя сделать
предать тебя европа убогость твоих преисподних
кишащих мелкими сволочами
а также твой гонор помпезный
на семь рыцарских замков
твоё достославное чванство
и жемчужину-добродетель
выставленную на продажу
вместо метафизики
хрупкой и тёмной
свободы известно куда
и к чему ведущей
вместо твоих деспотизмов в железных жабо гильотин
вместо твоих извращений под храп херувимов
выбрать
азию
по-прежнему живущую в рабстве
плоские стопы её пустынь
мыщелки её островов вцепившиеся в океан
молчанье о небытии
жажду смерти
спасанье себя без последних решений
и демонов рожденных отвращеньем и страхом
о человеке говорить не будем
Беженцы. Колыбельная
топот ослика несет женщину и младенца,
«обойму тебя плачем по убиенных».
грохот грузовиков, безлунная ночь глухая,
«обойму тебя тоскою по родимом крае».
телячий вагон, пропотевшая рвань, страх и давка,
«обойму тебя чужбиной аж ничем ты станешь»
демоны для живых, Бог для умерших
«обойму безумьем, попытки побега тщетны».
изгой, изгнанник, беженец, чужестранец.
ты обрел свободу и труднее чем смерть заданье.
Перевод Н. Астафьевой
* * *
Увидеть человека за хитренькой миной
за бегающим взглядом как бы тут словчить
за липкими руками за смрадом из пасти
увидеть человека в пьянице пропащем
опущенном убитом дружками судьбой
(закодирован в генах матерью проклят
с наследственной программой реестра грехов
взятый за горло суммой обстоятельств
спихнутый с автострады на обочину жизни)
увидеть человека в облезлой старухе
роющейся в отбросах смердящей котами
что семью ей заменят слушая признанья
а муж в лагере сгинул а сын стал мерзавцем
увидеть человека в нас самих
во всех нас
хоть иные живут здесь
на острове как бы
где ни живой души
В субботнем автобусе
в субботнем автобусе брань и галдеж
отсутствие воображенья но
жизнь не на шутку хоть зубы скалит
овцы в лугах как вши на полушубке
(пересчитать — какая куча денег?)
вся жизнь в поте лица и не изменишь
толкаться в давке — для кого? — часами
сгорбилась — руки на подоле — хоть подремлет
а рядом ругань похабный юмор спертый воздух
водитель радио включил
сквозняк поэзии
будто в костел впустили сгноенных и забитых
некое: радуйся
ненадобная красота тщетная мудрость
тут расстаются быстро тут любовь по пьянке
за счет ночного сна немного счастья — радуйся
тут изо рта разит а речь как кулаком об стол
тут не поэзия а почва
голос исчез
будто свечу задули
и снова давят жмут
ещё сильней осточертев друг другу
соль сей земли
* * *
свидетельствуют правду
ступни крестьянки
пробитые гвоздями
в трещинах и занозах
привыкшие мирить поле и тело
свидетельствуют правду
руки как веретена
привыкшие вертеться и даже в час вечёрки
помнящие что нужно подоить корову
ребёнка приголубить белья полно корыто
невпроворот работы и в доме и в поле
свидетельствуют правду
глаза во мху морщинок
без слез что толку плакать
глаза которые знают
свидетельствуют правду
стиснутые губы
среди шумихи ширящей враньё
* * *
как далеко от этих заплеванных ступенек
до мраморов сикстинских
здесь мадонна с тряпкой ходит
пыль грязь сажа мусор что утро вновь груды
моет скребёт так что в трещинах грязные руки
порой удается ей прямо из рая
яблоко унести для ребенка
пьяному вылить на голову ведро воды
девчонок торчащих в подъезде прогнать на уроки
слепой забросить хлеб и молоко
на пятый этаж
все тяжелей по лестнице взбираться
сердце устало
на ногах синеют вены
в лёгких настырный кашель
она однако остаётся с нами
снова и снова возвращаясь
к брани к плевкам к бедам и к трёпке нервов
каждый раз как я её вижу
я вынуждена поверить
вопреки рассудку и всем аргументам
что в том месте где кончаются заплеванные ступеньки
начинается небо
* * *
собрались упаковались полетели
а я уткнулась носом в землю
или как теннисный мячик
колочусь о стену метафор
должно меня тут удовлетворить
общество писателей немодных
дожди обновленья упрямо долбящие камень
шифр фресок над колодцем
умершего художника самородка
глухой поляк скорее
мыслитель чем поэт наедине
с неразрешимой свободой слова
голоса что замирают
огромность воскресения Христова
здесь именно в этом месте
где гроб без стражи и печати
разве что прошлёпает старик в заляпанных сапожищах за плугом
немощь общественности и комедиантские жесты
любовь и в счастье и в несчастье
в здоровье и в болезни
я поклялась что тебя не оставлю
я с тобою
* * *
Люди здесь как паутина с хлебом
если к ране приложишь
поможет
а не выдумают пороха? не нужно
не у нас а у соседа воют волки
здесь уют удобство утешенье
(из цикла «Люблинские идиллии»)
* * *
Я гражданин столь маленькой страны
что соседи
над нею подают друг другу руки
сушат полотнища
стреляют из рогатки
порой не долетает
тогда моей страны фортеция-фантом
разлетается в брызги
бусинки
брильянты
песок щебень и руды
а также изобилье
конских яблок
потому что наш выгон
особо любят генеральские кобылы
* * *
Здесь посреди евразии сутолока будней
самые страшные зрелища повседневность освоит
земля засыплет трава зарастёт людям надоест и забудут
поплачем чуть-чуть и вернёмся к обычным занятьям
лишь каменные надгробья вымершего народа
стоят как разрушенные врата
стёршиеся надписи скрижалей
а рядом бутылка и карты
мальчишка выковыривает камешки для рогатки
крыса пискнула падая как голиаф
два тела совокупляются в гуще кустов бузины
но будет ли хлеб из этой муки неизвестно
всё меньше понимаем
всё более чужие
умершие однако
как музыка в нас проникают
ужаса и восторга полон голос солиста
читающего версеты утерянной Книги
слова на языке малоизвестном
которые нас должны были предостерегать и спасать
* * *
единственное что ещё можно сделать для тебя сделать
предать тебя европа убогость твоих преисподних
кишащих мелкими сволочами
а также твой гонор помпезный
на семь рыцарских замков
твоё достославное чванство
и жемчужину-добродетель
выставленную на продажу
вместо метафизики
хрупкой и тёмной
свободы известно куда
и к чему ведущей
вместо твоих деспотизмов в железных жабо гильотин
вместо твоих извращений под храп херувимов
выбрать
азию
по-прежнему живущую в рабстве
плоские стопы её пустынь
мыщелки её островов вцепившиеся в океан
молчанье о небытии
жажду смерти
спасанье себя без последних решений
и демонов рожденных отвращеньем и страхом
о человеке говорить не будем
Беженцы. Колыбельная
топот ослика несет женщину и младенца,
«обойму тебя плачем по убиенных».
грохот грузовиков, безлунная ночь глухая,
«обойму тебя тоскою по родимом крае».
телячий вагон, пропотевшая рвань, страх и давка,
«обойму тебя чужбиной аж ничем ты станешь»
демоны для живых, Бог для умерших
«обойму безумьем, попытки побега тщетны».
изгой, изгнанник, беженец, чужестранец.
ты обрел свободу и труднее чем смерть заданье.
Перевод Н. Астафьевой