Ольга Майорова (maiorova) wrote in fem_books,
Ольга Майорова
maiorova
fem_books

Category:

Польша: Юлия Хартвиг

Юлия Хартвиг [Julia Hartwig] родилась в 1921 году в Люблине, в семье известного фотографа Людвика Хартвига и Марии Бирюковой, приехавших из Москвы ещё в 1917 году, после начала революции. Отец был католик, мать православная. Это важно. С матерью дети ходили в русскую церковь, с отцом в костёл. В Люблине у Хартвига-старшего была фотостудия, по его стопам пошёл и старший сын Эдвард. Младший сын, Валенты, прославился как врач-эндокринолог, специалист по щитовидной железе и надпочечникам. Дочери, Зофья, Гелена и Юлия, самая младшая, учились в знаменитой гимназии имени Люблинской унии.

Когда Юлии было девять лет, её мама, мучительно тосковавшая по родным, остававшимся в Москве, покончила жизнь самоубийством. Отец впоследствии женился второй раз, но детей у него в новом браке не было.


У Юлии Хартвиг в классе была лучшая подруга, Анна Каменьская, впоследствии тоже прославившаяся как поэтесса. По приглашению её дедушки и бабушки Юлия проводила лето вместе с Анной в маленьком и красивом городе Свидник под Люблином. Первое стихотворение она опубликовала в школьной газете, а Анна несколько месяцев спустя её переплюнула - опубликовалась в детском журнале "Пломичек", который читала вся Польша. Но дружбы это невольное соревнование не охладило.

В 1939 году летом Юлия сдала экзамены на аттестат зрелости. В сентябре Люблин бомбили. Дом семьи Хартвиг был разрушен до основания. Отец и Эдвард, горюя о погибших фотоработах едва и не больше, чем о потере крыши над головой, подготовили для магистрата документальный отчёт о разрушениях города. И Эдвард, и Валенты, и Юлия участвовали в Сопротивлении. Юлия была связной Армии Крайовой. Чеслав Милош трогательно вспоминает в мемуарах, как в оккупированной Варшаве, в 1941 году две недавние гимназистки, Анна Каменьская и Юлия Хартвиг показывали ему свои стихи. Каменьская была племянницей жены Милоша, Янины, поэтому мэтр не очень её ругал, а Юлии строго сказал, что любовь не тема для стихов. Он ужасно меня этим удивил, и лишь спустя годы я поняла, что он имел в виду, — вспоминала поэтесса впоследствии в книге «Наивысшее счастье, наивысшая боль». В столице она училась на отделениях полонистики и романских языков в подпольном Варшавском университете, а когда ею заинтересовалось гестапо (а оно заинтересовалось), скрывалась под Люблином у дяди Анны Каменьской, лесника. Каменьская тем временем преподавала польский в секретной школе.

После войны Юлия Хартвиг училась в Люблинском университете, а позднее как стипендиатка Народной Польши — во Франции. К этому периоду относится непродолжительный первый брак поэтессы с кинокритиком З. Калужинским. Позднее она писала об этом замужестве коротко и ясно: Не могу вспомнить ничего хорошего. К некоторому скандалу, Хартвиг ушла от мужа к Ксаверию Прущиньскому, журналисту, военному репортёру, дипломату, польскому послу в Нидерландах. Его многообещающая карьера прервалась внезапно и трагически. Прущиньский погиб в автокатастрофе. До сих пор неизвестно, был то несчастный случай или суицид. Есть мнение, что аварию подстроили...

Вернувшись в Варшаву, Юлия Хартвиг писала стихи, переводила с французского. В 1954 году она вышла замуж за поэта Артура Мендзыжецкого. Пишут, что это была замечательная семейная пара, с юмором, без характерного соперничества: счастливое исключение в литературной среде. Мендзыжецкий всегда поддерживал жену в творческих стремлениях. Однажды, когда некий поэтический еженедельник неправильно указал её имя — Юлиан вместо Юлии — Мендзыжецкий тут же среагировал, прислав в редакцию опровержение. Дескать, ручаться готов, что моя жена женщина, а не какой-то там Юлиан. Вместе они переводили Аполлинера, Рембо, Сандрара. Сближала супругов и оппозиционная деятельность. В январе 1976 года они вместе подписали протест против планируемых изменений Конституции ПНР, известный как «Мемориал 101». В восьмидесятых годах поддерживали Леха Валенсу и «Солидарность».

Так сложилось, что первая известность пришла к Юлии Хартвиг благодаря переводам французских классиков и таких американских поэтов, как Марианна Мур, Уильям Карлос Уильямс, Аллен Гинсберг. Вместе с мужем она издала антологию американской поэзии, одну из самых полных на польском языке. Собственные произведения Хартвиг делятся на две большие группы: верлибры и специфические не то рассказы, не то поэмы в прозе. Одно из таких стихотворений-рассказов я уже приводила у нас в сообществе: https://fem-books.livejournal.com/1869985.html

* * *

Сидели женщины, пили кофе.
Мне вырывали ногти — говорит одна.
Меня слепили рефлектором.
На меня капала вода двое суток.
Мне отбили почки.
У меня расстреляли сына, сожгли отца.
Обыкновенные варшавянки.

* * *

Совсем хорошо там, и есть дают, совсем хорошо.
Только вот старые дерутся. Палками, стульями,
даже вырывают друг другу волосы.
Можно работать, можно работать, если кто хочет.
Только заведующая такая недобрая.
Говорит ей старушка в коридоре: — Добрый день, пани заведующая.
А та ей: — Вон отсюда, вонючая овчина.

Прощание

Как постарели обе панны Закшевские
По-прежнему в черном в туфельках в черных чулочках
Вижу деревянное крыльцо нашего люблинского дома
Солнце украшает неприглядный дворик
Бегу в гимназию молодые служанки
смеются выколачивая ковры
так колотили ещё недавно бельё над Быстшицей
Не очень изменился пан Юзек
который приехал когда-то к отцу из Хрубешова
и с тех пор сорок лет приносил ему цветы на именины
Многих я не видела с детства и не могу их узнать
некоторые спрашивали обо мне и приглядываются с любопытством
За оградой на православном кладбище лежит моя мама
далеко от тех кого любила
дальше всего от тех кто был ей всего ближе
Она носила платье с белой рюшкой
и волосы заплетённые веночками на ушах
В руках дымились тонкие свечи
в нескончаемых песнопеньях повторялось Господи помилуй
Кладбище было местом где встречались
Мамины знакомые очищали от личтьев и веточек
солидные каменные надгробья своих мужей
потом мы ходили все вместе пить чай к попу
в секрете от моей бабки
Нет никого в живых из тех людей
деликатных воспитанных говоривших негромко

Конечно же так

Конечно же так Ты тоже годишься в мученики
ты со слабым своим здоровьем с одышкой
с привычкой к комфорту
и к ежедневной горячей ванне
Конечно же так Нигде ведь не сказано
что ты будешь вечно ходить задумавшись
со своей интеллигентной улыбкой
что не разбросают однажды все твои книги
что с твоего разбитого лица не польётся кровь

Что могут

Что могут допрашивающий и допрашиваемый сказать друг другу?
Где тот общий язык на котором могли бы они говорить?
Он за горами и нет такого безумца
который пустился бы на его поиски
Нож входит в тело животного
не стесняясь не задавая вопросов
яблоко не ведёт диалога с брошенной в траве пулей
язык лжеца вертится как подгнившее мельничное колесо
и вода не хочет вторить его скрипенью
Жажда свободы как жаворонок взлетающий к небу
в лицо Бога и солнца
с не покидающей его верой что когда-нибудь он их увидит
Маленький жаворонок летит быстрее чем камень брошенный тупым злодеем
О, диалог сапога и растаптываемой былинки
бледного тюремного надзирателя и ещё более бледного узника
диалог насилия и мученичества
жестокости и страдания
пока не пресечет его
кто что когда

Ботинки христианина

Узнаю их, эти ботинки, на ногах человека,
которого люблю я любовью ближнего и друга.
Я думаю: это вот именно ботинки христианина,
крепкие, чуть свободные, чищенные небрежно.
Между Варшавой, Краковом и всеми дорогами мира
ходили эти ботинки по лужам, по острым каменьям.
Я видела их в Татрах, под скалой, где погиб Карлович,
и на топкой луговине, где, разнежены весною,
грязли они среди блеска жёлтых калужниц.
Стань на колени – увидишь стёртые их подошвы
с печатями мест чудесных,
по которым бегал Франциск Ассизский
и где на камень собора пал убитый епископ Ромеро.
Эти ботинки охотно наверстывали дороги по галереям,
Блудный Сын перед ними обнажил обритое темя
своей округлой головы,
улетающий из дома Товита ангел
раскрыл им тайну конструкции своих крыльев.
Бывало, что припекал их вулкан священного гнева
и ледники теологических прений их охлаждали.
Обычно, однако, голову вознося в облака,
сами они держались земли.
Если попросишь ты эти ботинки,
хозяин отдаст их тебе не колеблясь.
Неизвестно, однако,
останутся ли они на тебе
ботинками христианина.

* * *

Бабкина мать дожила до ста восьми лет, когда услышала голос архангела Гавриила. Она велела дочери поцеловать ей руку, легла и, прежде чем солнце зашло, умерла.
Бабка сидит на своем низком стульчике и дремлет. Сын посмеивается над ней: не хотел бы дожить до твоего возраста. Но бабка его не слышит. Сегодня она рассказывала чужим: нет уж теперь людей, которые, как моя мать, отдали бы бедняку собственную одежку и обувку.

* * *

Мальчик суёт грача, верещащего что есть мочи, с головою в воду и повторяет монотонно:
— Говори по-польски, говори по-польски, говори по-польски, падло!

Поединок

Заколотилась в окно ночная бабочка мертвая голова. Глянули на неё сквозь стекло широко раскрытые глаза. Застыли. Взгляд прикован. Не оторвёшь.
Ночная бабочка отпала от стекла.
Окружённая контуром туманного света фигура, стоящая в саду, медленно переместилась в тень деревьев.

Небо как...

Небо как раскидистая яблоня.
На ее зеленом лоне играют среди деревьев светлые младенцы, сыплют искрами цветы неоновых звёзд, капли зеркальной росы превращают дерево в небесный подсвечник.
Но одно дуновение ветра, и блестящая яблоня станет матовой, младенцев покроет страшная седина, часы начнут бить со всех сторон горизонта, и человек, стоящий в восхищении с обнаженной головой, снова схватит лопату, чтобы дальше копать ров для незнакомых умерших.

Пробужденье в лучах любви

Мама стоит над моею кроватью.
Вставай, говорит, ты проспала проспала тысячу двести тридцать солнечных дней и нескончаемое число пасмурных. Они ждут тебя.
Но нет никого. И её уже нет. Я включаю радио, чтобы заглушить воспоминание её голоса.
На траве следы ночного инея.
Деревья сбросили за ночь последние листья.
Как это происходит, что во мне и радость и боль одновременно.

* * *

Старый человек упал в снег и в грязь, подымается и просит прощения.
Старый человек забыл пузырёк лекарства в аптеке, возвращается и просит прощения.
Старый человек втискивается в переполненный трамвай, тяжело вздыхая.
Старый человек не пугает никого своей смертью, не делится ни с кем своим отчаянием и не жалуется, что всё было для него сперва слишком рано, а потом слишком поздно.
Старый человек помнит, что его сажали на отрывающуюся льдину, сбрасывали с Тарпейской скалы, оставляли в пустыне или запирали умирать в хлеву. Память старого человека – это память человечества.

Он не знает

Он сидел обыкновенно в углу и распоряжался:
— Это сделаешь так. А это вот так.
И поругивал или похваливал:
— Вот так хорошо.
Или:
— Можно было бы лучше.
Теперь он молчит. Не знает. Просто не знает.
Как случилось, что он так неожиданно утратил свою свою уверенность?

* * *

Такая маленькая и хрупкая. Безукоризненный профиль в облаке волос, нагие ступни выступают из-под обтрепанных джинсов, стебель шеи – новый чарующий цветок.
Что она сделает, что скажет, положив ноги на подлокотник кресла?
– Пива, пива! Мне – пива!

Филемон и Бавкида

Кто-то из них встаёт среди ночи.
В ночной рубахе шлёпает за водой на кухню, на ощупь. Другой прислушивается.
Нервирует его это шлепанье, проснулся, раздражённый, бормочет что-то нетерпеливо.
Но вдруг встают у него дыбом волосы.
Наяву ли это «шлёп-шлёп» или уже только в воспоминании, в прошлом, в небытии?
Наяву это шлёпанье. Значит, они всё ещё вместе.
Благодарный и умиротворённый, погружается снова в свой зыбкий сон.

Все стихи в переводе Н. Астафьевой

Юлия Хартвиг умерла в 2017 году в Пенсильвании, в гостях у дочери, преподавательницы философии Даниелы Лехтинен. Она ушла во сне. Сегодня ровно три года со дня её смерти.
Tags: 20 век, 21 век, Польша, война, дружба, польский язык, поэзия, природа, рассказ, русский язык, семья, старость
Subscribe

  • Женщина в книжном магазине

    А вы любите библиотеки, книжные магазины, букинистические лавки? Образ книжницы, хранительницы литературных сокровищ широко распространён в…

  • Валерия Маррене-Моржковская

    Валерия Маррене-Моржковская (1832 – 1903) — польская писательница, публицистка, переводчица, литературная критикесса и феминистка…

  • В поисках незначительной детали

    Первая в моём читательском списке книга из лонг-листа международного Букера – «Незначительная деталь» [تفصيل ثانوي] Адании Шибли…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments