freya_victoria (freya_victoria) wrote in fem_books,
freya_victoria
freya_victoria
fem_books

Category:

Люси Клиффорд "Новая Мать"


Люси Клиффорд родилась в Лондоне в 1846 году в семье Джона Лэйна с Барбадоса. В 1875 году она была начинающей писательницей, когда вышла замуж за Уильяма Кингдона Клиффорда. В браке родилось двое детей. Люси овдовела в 1879 году. После смерти мужа она продолжила активно заниматься литературой и снискала определённую известность сначала как писательница, а позднее и как драматург. Она вращалась в английских литературных кругах, среди её друзей были именитые писатели и поэты, в частности, Генри Джеймс. По заверению биографа супругов Клиффордов, Генри Джеймс был влюблён в Люси, в переписке обращался к ней не иначе как любимая, а после своей смерти оставил ей наследство.
Она автор многих романов и пьес, из которых наиболее известными считаются «Преступление миссис Кейт» («Mrs. Keith’s Crime», 1885) и «Тётя Энн» («Aunt Anne», 1893). В наследии Клиффорд выделяется также сборник рассказов для детей «The Anyhow Stories, Moral and Otherwise» (1882). Два произведения Люси Клиффорд легли в основу сценариев к кинофильмам: «The Likeness of the Night»и «Eve's Lover».
Люси Клиффорд умерла в 1929 году.
В сборник для детей входит вот такая "миленькая" сказочка под названием "Новая Мать". Не для слабонервных детишек...

"Новая Мать"
I
Девочек всегда звали Синеглазка и Индюшка, и было это неспроста.
Старшенькая была очень похожа на отца, что отправился в дальнее плавание. Когда Мама смотрела на нее, то часто говорила: «Доченька, у тебя папины глаза». А у него были самые голубые глаза на свете, потому потихоньку так стали и называть ее — в его честь. Младшенькая, когда была еще совсем маленькой, однажды горько плакала по индюшке, что жила при доме: птица любила время от времени прогуливаться в лесу, но одним зимним вечером сбежала. Девочку тогда стали так звать, чтобы утешить.
А сейчас Мама, Синеглазка, Индюшка и Кроха вместе жили в одиноко стоящем доме на окраине леса. Тот располагался совсем рядом: задний дворик казался его частью, а высокие пихты росли так близко, что их большие черные ветви тянулись над соломенной крышей. Когда луна освещала их, то ветви отбрасывали длинные спутанные тени, окутывая весь белый фасад дома.
Дорога до деревушки была дальней, почти полторы мили и потому, что Мама усердно работала, она не успевала сама добираться до почты и проверять, не доставили ли новые письма, поэтому она часто поручала это дочерям. Они очень гордились тем, что могли уже добираться туда сами, как взрослые. Нередко часть пути девочки даже пробегали.
Под вечер, когда дети возвращались, уставшие после долгой дороги, дома их обязательно ждала Матушка. Чай был заварен, Кроха счастливо верещала. Если в такие дни приходила долгожданная весточка с далеких берегов, счастью их не было предела.
Гостиная в доме была очень уютной. Стены внутри и снаружи были белыми, точно январские сугробы. На одной из них висела жестяная формочка для пирога и посуда для выпечки, крышка из-под огромной кастрюли (еще задолго до рождения детей она была очень потрепанной), и лопаточка, безупречно отполированная и сияющая, будто серебро.
На стене, где громоздился камин, прямо над его мехами висел календарь. На противоположной стороне были часы, которые всегда пробивали не тот час и всегда — слишком рано, но это были очень хорошие часы с крошечным рисунком на фасаде; порой они целую неделю отстукивали почти без остановки. Высокий детский стульчик стоял в одном углу. В другом на стене был подвешен буфет, в котором Матушка хранила самые разные интересности. Дети часто задавались вопросом, как вкусности из буфета туда попадают, ведь они редко видели, как Мама что‑нибудь туда кладет.
— Мои дорогие девочки, — сказала Матушка однажды осенним днем, — путь предстоит неблизкий. Постарайтесь нигде не задерживаться, чтобы не замерзнуть по дороге! Кто знает, может, вы принесете письмо с новостью, что дорогой папа уже на пути в Англию?
Синеглазка и Индюшка тяжко вздохнули, но все же принялись собираться в путь.
— Поторопитесь, — снова напутствовала Матушка, как она всегда это делала прежде, чем отпустить дочерей в путь. — Не забывайте, чему я вас учила: идите кратчайшей дорогой, и ни в коем случае не говорите с незнакомцами!
— Конечно, Матушка! — тут же закивали дети. Мама поцеловала девочек, напомнила, как сильно их любит, и с легким сердцем отпустила. Довольные и счастливые, сестры поспешили на почту.
Деревушка в тот день выглядела торжественно, ведь только вчера там проходила пышная ярмарка. Сельские зеваки бесцельно слонялись по улицам, будто бы не желая признавать, что праздник подошел к концу.
— Хотела бы я застать ярмарку, — пожаловалась Синеглазка Индюшке, — может, мы бы увидели что‑нибудь интересное…
— Ты взгляни! — воскликнула Индюшка, указав на прилавок, сплошь заваленный румяными пряниками. К сожалению, у девочек с собой не оказалось денег, и потому они смиренно поплели дальше.
В конце улицы, подле Голубого Льва, где по обыкновению останавливались кареты, на земле сидел в полудреме усталый старец, спиной опираясь о стену старого здания. У его ног пластом лежали две собаки в тугих ошейниках. Очевидно, что псы это были не простые, а дрессированные. Девочкам очень хотелось посмотреть на какие-нибудь трюки, но собаки казались такими же измотанными, как их хозяин, и со стороны казалось, словно в их хвостиках не осталось сил даже на один взмах.
— Ох, хотела бы я застать ярмарку, — снова вздохнула Синеглазка, когда они с сестрой уже подбредали к бакалейной лавке, что располагалась с почтой по соседству.
Хозяйка при почте, высокая тучная женщина, сосредоточенно взвешивала добрых полфунта кофе. Завидев сестер, она нехотя отвлеклась и небрежно бросила им: «для вас писем нет», после чего вернулась к делам.
Раздосадованные Синеглазка и Индюшка побрели обратно домой. Они семенили по проселочной дороге, не отрывая глаз от старика с собаками. Одна из них вдруг тряхнула хвостом и села; потом снова свернулась клубочком, уперев морду вбок. Так она казалась еще тоскливее, чем прежде. Но сестрам некогда было ее жалеть. Они вздохнули и двинулись дальше: к мосту и полям, которые вели к лесу.
Девочки уже миновали деревню и даже успели пройти еще немного, как вдруг у моста, подле камней у обочины, приметили странную черную фигуру. Сестрам было показалось, что это, быть может, лесничий или охотник, что прилег немного вздремнуть. Потом они предположили, что это одинокая нищенка, измученная холодом и голодом. Затем, подойдя еще ближе, они опознали в загадочной фигуре странно‑выглядящую, грустную, немного одичавшую девчушку. Дети сошлись во мнении, что с ней точно что‑то стряслось. Они ускорили шаг, намереваясь подойти ближе и предложить помощь. Добрые от природы девочки не могли обделить состраданием тем, кто в нем нуждался.
Незнакомка была долговязой, худощавой, на вид пятнадцать лет отроду. Одета она была в очень потрепанную, рваную одежду, ее плечи были обернуты старой коричневой шалью, порванной от угла до середины спины. Она не носила чепчик, и желтый платок, повязанный на голове как бы вместо него, небрежно спал и свернулся вокруг ее шеи. Волосы девчушки были черными, точно молотый перец, и кошмарно лохматыми. Короткие блестящие пряди как раз под стать темным глазам и смуглому веснушчатому лицу. На ноги были натянуты грубой вязки серые чулки и громоздкие заношенные ботинки, которые, очевидно, забыли зашнуровать.
Она точно что‑то прятала под шалью, только дети никак не могли понять, что именно. Поначалу им подумалось, что девчушка, должно быть, прижимает к себе грудного ребенка. Но как только незнакомка заметила, что сестры бегут прямехонько к ней, то сразу спрятала загадочную безделушку внутрь и уселась на нее, как ни в чем не бывало. Дети поняли, что обознались.
Она сверлила приближающихся девочек сосредоточенным угрюмым взглядом, не двигаясь и, кажется, даже не дыша, пока сестры не подошли к ней ближе, чем на ярд; тогда девчушка вдруг протерла глаза, так, словно только что горько плакала, и вскинула голову.
Дети замерли в нерешительности, размышляя, что же предпринять.
— Вы плачете? — неуверенно спросили девочки.
К их удивлению, она ответила сразу же, очень воодушевленно и бодро:
— О, дорогие! Конечно, нет! Как раз наоборот. А вы?
Девочкам подумалось, что это весьма грубо отвечать вот так. Ведь совершенно очевидно, что они не плакали! Сестры уже собирались было зашагать прочь, но незнакомка так пристально вглядывалась в их лица своими огромными черными глазами, что они почти сразу раздумали уходить, пока у них было, что сказать.
— Может быть, вы потерялись? — мягко предположили девочки.
Но девчонка снова ответила резко:
— Определенно нет. Тем более, вы только что сами меня нашли, — и тут же добавила, — я живу в деревне.
Дети сильно удивились: они совершенно точно прежде никогда не видели ее в деревне. До сей поры они твердо были убеждены, что знают всех жителей в лицо.
— Мы часто бываем в деревне, — сказали сестры в надежде, что смогут заинтересовать свою чудаковатую собеседницу.
— Вот это да, — равнодушно буркнула она и была такова.
Девочки сконфузились, не решаясь попытаться продолжить беседу. Но потом Индюшка, которая обладала очень пытливым умом, задала прямой вопрос:
— На чем вы сидите?
— На мандолине, — ответила деревенская девочка бодрым голоском.
— А что такое мандолина? — поинтересовались сестры.
— Странно, что в не знаете, — удивилась она, — у многих людей из высшего общества есть такая.
Селянка достала мандолину и продемонстрировала ее любопытным девочкам. Это был изящный инструмент, по форме очень схожей с гитарой. У него было три потрепанных струны, но всего два колка. Третья струна, судя по всему, была не настроена и потому очень причудливо дребезжала. Что удивительно, мандолина звучала не тогда, когда бренчали по его струнам, а только если поворачивался небольшой рычажок на обратной ее стороне.
Но странность инструмента заключалась отнюдь не в его звучании, и не в струнах, и не в ручке, а в маленькой квадратной коробочке, прикрепленной с одной из его сторон. У коробочки была плоская маленькая крышка, которая, вероятно, должна была открываться резким движением. Это единственное, что дети сходу смогли предположить. Сестрам страсть как захотелось увидеть, что хранится внутри. Но сразу спрашивать напрямую, конечно, было бы не очень‑то вежливо.
— Самое большое сокровище на всем белом свете, — протянула она с любовью в голосе.
— Откуда она у вас? — поинтересовались девочки.
— Я купила ее, — ответила она.
— Она ведь наверняка стоила невероятных денег?..
— Да, — медленно протянула селянка, покачивая головой. — Она стоила целое состояние. Я, знаете ли, очень богата, — объяснила она.
Сестры точно знали, что богатые люди обычно не носят старую одежду, не ходят без чепчиков, а также регулярно причесываются. Но, будучи вежливыми детьми, они все не решались упрекнуть незнакомку.
— Вы совсем не выглядите богатой, — пробормотали детишки. Они старались донести свою мысль как можно вежливее.
— Пожалуй, — живо согласилась селянка.
Собравшись с духом, они все же осмелились на замечание:
— Вы… вы больше похожи на оборванку, — дети надеялись, что это не прозвучало слишком уж грубо.
— О, правда? — протянула она так, словно чужие слова дали ей нешуточный повод для гордости. — Немного заношенный вид очень ценится, — добавила она, довольно улыбаясь. — Я правда должна об этом им рассказать.
Сестры растерялись, гадая, что или кого она имеет в виду. И тут деревенская девочка вдруг распахнула ту самую маленькую коробочку на мандолине и стала едва различимо шептать в нее так, будто кто‑то внутри ее слышал:
— Они сказали, что я выгляжу как оборванка. Замечательно, правда?
— Что? Но ведь вы ни с кем не говорите! — удивленно воскликнули дети.
— О, ну что же вы. Я говорю с ними.
— С ними? — в недоумении переcпросили девочки, думая, что ослышались.
— Да. Тут у меня маленький мужчина, одетый, как крестьянин, на нем шляпа с большими опущенными полями и большим пером. И маленькая женщина, под стать ему, в красной юбке и белом платке, обмотанном вокруг ее груди. Я положила их в коробочку, и, когда я играю, они необыкновенно красиво танцуют. Мужчина снимает шляпу и машет ей в воздухе. Женщина подбирает юбку одной рукой, а другой посылает воздушные поцелуи.
— Ого! Позвольте нам посмотреть, позвольте, пожалуйста! — слезно, в один голос тут же принялись умолять дети.
Деревенская девчушка посмотрела на них с сомнением.
— Дать вам посмотреть? — медленно протянула она. — Что ж… я не уверена, что могу. Скажите, вы хорошие дети?
— Да, да, — горячо завопили они, — мы очень хорошие!
— Тогда… это определенно невозможно, — ответила она, решительно захлопнув крышку коробка.
Сестры удивленно уставились сквозь слезы.
— Но мы очень хорошие, — рыдали они, надеясь, что селянка просто неверно поняла их, — мы правда очень хорошие. Мама так всегда говорит!
— Да, вы уже об этом сказали, — решительно отрезала она.
Но дети и не помышляли о том, чтобы так просто сдаться.
— Вы хотите сказать, что не покажете нам маленьких мужчину и женщину?
— Конечно нет! Не покажу! — воскликнула она. — Я показываю их только непослушным детям.
— Непослушным детям? — переспросили они в недоумении.
— Да, непослушным, — повторила девчушка. — И чем хуже ребенок, тем лучше танцуют маленькие человечки.
Она аккуратно засунула мандолину под свою рваную накидку и спешно засобиралась восвояси.
— Просто поверить не могу, что вы хорошие, — бросила она недовольно, будто девочки только что признались ей в каком‑то страшном преступлении. — Что ж, доброго дня.
— О, пожалуйста, умоляем вас, покажите нам маленьких мужчину и женщину! — продолжали надрываться сестры.
— Определенно нет. Доброго дня, — повторила деревенская девочка.
— Но… А что, если мы будем непослушными? — взмолились дети.
— Боюсь, что вы не сможете, — прервала их селянка, встряхнув головой. — Это требует особого мастерства, непослушание. Что ж, доброго дня! — сказала она в третий раз. — Может быть, мы свидимся завтра с вами в деревне.
Она поспешила удалиться, оставляя безутешных девочек позади.
— Ах, если бы мы были непослушными! — плакали сестры, — мы бы увидели их танец, мы бы увидели, как маленькая женщина придерживает свою красную юбку, и маленького мужчину, размахивающего своей шляпой. Ох, так что же нам нужно сделать, чтобы она дала нам на них посмотреть?
— Возможно, — предположила Индюшка, — что если мы будем непослушными сегодня, то завтра она даст нам на них взглянуть.
— Да. Но… — задумалась Синеглазка, — я ведь совершенно не знаю, как озорничать! Никто меня такому не учил!
Индюшка сперва задумалась на пару минут, а затем протянула:
— Думаю, если я постараюсь, то смогу быть непослушной, — и сразу же добавила: — попробую сегодня вечером.
Бедная Синеглазка тут же снова заплакала:
— Ты не можешь быть непослушной без меня! — всхлипывала она, — это так жестоко с твоей стороны! Я хочу увидеть маленьких мужчину и женщину так же сильно, как и ты! Ты очень и очень невежлива! — после чего залилась слезами еще сильнее, чем прежде.
Вот так, всю дорогу споря и рыдая, они вернулись домой.
Матушка удивилась, что дети вернулись столь рано, и, конечно, сразу заволновалась. Она решила, что, должно быть, случилась беда, и поспешила им навстречу.
— О, дорогие, детишки, мои дорогие‑дорогие дети, — запричитала Мама, — что же с вами стряслось?
Но сестрам совсем не хотелось рассказывать о деревенской девчушке и о маленьких человечках. Так что они пробормотали: «Ничего не стряслось, матушка» — и тут же снова горько расплакались.
— Тогда почему же вы плачете?
— Мы же можем плакать, если захотим, — всхлипывая, ответили они, — мы просто очень любим плакать!
— Ох, бедные детишки! — Мама всплеснула руками. — Вы просто устали с дороги и голодны. Но ничего, после чая вам станет намного лучше.
Матушка вернулась в дом и зажгла огонь. В камине затанцевали языки пламени, обдавая рыжиной оловянную решетку. Она поставила кипятиться чайник, расставила на столе посуду. Затем открыла окно, чтобы впустить в дом свежий летний ветер. Подошла к буфету, что высился у стены, достала буханку еще теплого сладкого хлеба и положила ее на стол.
— Девочки мои, подходите скорее и угоститесь чаем, он уже ждет на столе. Смотрите, и Кроха проснулась! Сейчас посадим ее в высокое креслице и она немного поворчит, пока мы кушаем, — нежно произнесла она.
Но дети ничего не ответили на слова любимой Мамы. Они продолжили стоять у окна в полном молчании.
— Подойдите, дети, — повторила Матушка. — Подойди, Синеглазка, подойди, Индюшка, у нас есть вкусные сладкие булочки к чаю.
Когда Синеглазка и Индюшка оглянулись, они увидели толстые кусочки хлеба с хрустящей подрумяненной корочкой, аккуратно расставленные чашки и фарфоровый кувшин полный молока. Девочки осторожно подошли к столу, уселись и сразу же почувствовали себя чуточку счастливее. Матушка даже не усадила Кроху в кресло, а положила ее себе на колени, ласково напевая что-то и зацеловывая светлую макушку. Она думала об отце семейства, о его далеком плавании, все представляла, что он напишет — вот уже совсем скоро, глазом моргнуть не успеешь, как вернется домой.
Сглотнув тяжелый ком в горле, она поглядела на дочерей и с удивлением заметила, что глаза Индюшки по-прежнему полны слез.
— Индюшка! — воскликнула Матушка, — моя дорогая маленькая Индюшка! Что случилось? Иди к маме, дорогая, подойди к матушке!
Положив малышку на ковер, она раскрыла руки. Индюшка, спрыгнув со своего стульчика, бросилась к ней в объятия.
— О, мама! — горько всхлипнула она, — моя любимая матушка! Я так хочу быть непослушной!
— Мой дорогой ребенок! — воскликнула Мама.
— Да, матушка, — девочка все сильнее заходилась плачем. — Я так хочу быть очень и очень плохой!
Тогда Синеглазка тоже вскочила из‑за своего стульчика. Подойдя, она потерлась о плечо Мамы и тоже горько заплакала.
— И я тоже, мама. Все бы отдала, чтобы стать очень и очень непослушной.
— Но, милые мои, — удивлено начала Мама, — почему вы хотите быть непослушными?
— Просто так хотим. Как нам стать непослушными? — и они заплакали вдвоем, в унисон.
— Я очень разозлюсь, если вы станете плохо себя вести. Но вы не станете, потому что любите меня, — такой ответ дала Матушка.
— Но почему мы не можем плохо себя вести, но при этом любить тебя? — спросили они.
— Потому что тогда вы меня очень расстроите. А если вы любите меня, то не должны расстраивать.
— А почему?
Мама задумалась, прежде чем ответить и говорила она это больше себе, чем девочкам:
— Потому что когда один любит другого, — заговорила она мягко, — то любовь намного сильнее, чем какие‑либо плохие чувства, она их побеждает. Это такая проверка, настоящая любовь или ложная. Злость и слабость не могут противиться любви.
— Мы не понимаем, что ты имеешь в виду, — неуверенно ответили дети, — мы любим тебя, но хотим быть непослушными.
— В таком случае это будет означать, что вы меня не любите.
— И что ты сделаешь? — спросила Синеглазка.
— Не могу сказать. Я постараюсь вас перевоспитать.
— Но что если ты не сможешь? Что если мы будем очень, очень и очень непослушными и не будем хорошими, что тогда?
— Тогда, — начала огорченно Мама, и, пока она говорила, ее глаза блестели в рыжем свете огнива, — тогда… — повторила она, — мне придется уйти и оставить вас. И тогда вместо меня придет другая Мать, со стеклянными глазами и деревянным хвостом.
— Но… ты не можешь! — девочки отпрянули в ужасе.
— Нет, могу, — вторила она низким голосом, — но буду очень и очень несчастна. Поверьте, дети мои, я никогда так не поступлю, если только вы не станете очень и очень непослушными.
— Мы не будем плохими, — уверили ее сестры, — мы будем хорошими. Мы возненавидим новую Мать. Она никогда к нам не явится.
Сестры сжали Маму в своих объятиях и нежно ее поцеловали.
Но когда они пошли к своим кроватям, то все еще горько всхлипывали, вспоминая маленьких мужчину и женщину, желая увидеть их сильнее всего на свете. Но как они смогут вынести, что их Матушка уйдет, а новая Мать займет ее место?..

Продолжение
Tags: 19 век, Великобритания, Европа, английский язык, викторианская эпоха, детские книги, драматургия, русский язык, сказки, хоррор, экранизация
Subscribe

Posts from This Сommunity “хоррор” Tag

  • Мона Авад: про заек и людей

    Канадская романистка Мона Авад [Mona Awad] родилась в Монреале, выросла в Миссисоге, штат [Upd.: провинции, провинции, провинции!] Онтарио, училась в…

  • Карина Шаинян: "С ключом на шее"

    У книги, видимо, нет обложки, она выложена в ЖЖ авторки вот тут: С ключом на шее Чтобы читать, разумеется, надо отлистать назад до первых по…

  • Aliya Whiteley "The Beauty"

    Алия Уайтли выбрала своеобразный способ устроить апокалипсис в придуманном ею мире. В этом мире вымерли женщины. Их съел желтый грибок. Всех.…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments