Ольга Майорова (maiorova) wrote in fem_books,
Ольга Майорова
maiorova
fem_books

Categories:

Рассказ Ольги Берггольц «Ночь в «Новом мире»», продолжение

Начало здесь

«Петя Волохов... Петя Волохов...» — повторяла Айна, когда они шли к нему обогреться чаем, и слегка дрожала, боясь взглянуть на председателя. А Волохов шел, чуть сутулясь, шинель стояла на нем как труба, и только полы раздражающе бились о голенища. На полпути Волохов остановился немного задыхаясь, и виновато взглянул на Айну.
— Тут страшная высота, — сказал он с трудом. — Вы извините, у меня сильное расширение сердца. Плохо переношу эту страшную высоту.
Он прикрыл глаза обветренной рукой, справляясь с одышкой.
«Как он изменился, — думала Айна, дрожа. — Сколько ему? Он был года на четыре старше меня».
— Товарищ Волохов, — сказала она тихо, — вы меня не узнали?
Волохов отнял руку от глаз. В двадцать первом у него была густая русая шевелюра, и носил он ее «по-марксистски» — назад, и нос был точно веселей, а не такой прямой, суховатый, как теперь.
— Что-то припоминаю... — На сосредоточенном лице председателя появилась неуверенная улыбка.— Не на Дальнем ли Востоке? Айна Браун?
Айна только кивнула головой. Председатель самозабвенно улыбнулся, сразу стал дальневосточным и по-новому протянул руку.
— Ну... ну вот... Гора с горой... Здравствуй, Айна! Как ты... выросла как. Ну, я оправился. Пойдём ко мне, что мы стали. Ай ты, ну как это...
Пока рыхлая красавица хозяйка ставила самовар, они сидели друг против друга за. столом и растерянно улыбались, не зная, с чего начать.
— Ну так как же ты, Айна, — спросил Петр. — В партии? Я — с двадцать второго... А ты?
— Я – что... нет ещё... Я – неинтересно. Как ты, Петя?
— Непрестанно воюю... Да что я о себе... А ты?
— Воюешь, в партии с двадцать второго! Счастливый! А я как-то так...
— Счастливый? Да, счастливый... — Волохов строго взглянул на Айну, точно запрещая ей сомневаться в этом.
— Но ты-то что делаешь?
— Живу. Училась, очень неудачно.
— Неудачно? Ну как же это ты?.. А я мечтаю учиться, но непрестанно воюю. Несколько лет с басмачами, в погранотряде, в Средней Азии. Только короткая передышка на ленинградском заводе. А теперь вот здесь, с кулаками. — Головокружением не страдал? — натянуто пошутила Айна, а сама думала: «Не о том, не о том спрашиваю! Надо спросить — а помнишь тайгу?» Но невозможно было спросить председателя колхоза «Новый мир» о таком незначительном, никому не известном случае.
— Ешь, — сказал Петр, пододвигая Айне кусочки жареного сала. — И пей. Только сладостей у нас нет.
Петр выпил одну за другой три чашки чаю, неподвижно глядя в одну точку перед собой. Лицо его залоснилось, и светлые продолговатые блики легли на щеках. Айна заметила, что Петра изменили две глубокие морщины, идущие от крыльев носа « губам. Эти морщины и продолговатые блики придавали его лицу почти иконописную или плакатную суровость. И только углубление в подбородке было мягким, мальчишеским. «О, .как он изменился, — думала Айна. — Чекист, председатель колхоза ... Петя Волохов! А что за протоколы были нужны ему тогда? Спросить? Неудобно. Спрошу, спрошу». Но тут распахнулась дверь, и смуглая быстроглазая девушка стремительно вошла в комнату. На ней была такая же, как на Волохове, шинель – прямая, жесткая, почти жестяная. Сходящиеся на переносице брови (так дети рисуют летящих птиц) делали лицо девушки дерзким и почти мужским. Если бы не цветистый, в розах и незабудках, головной платок, ее можно было бы принять за очень молодого парня. Не обращая внимания на Айну, она шагнула к Волохову.
— Петя. Договорилась я. Выйдем, расскажу.
Волохов торопливо поднялся, застегивая шинель. — Отлично, товарищ Крюкова. Это радистка, познакомься. Она у тебя остановится. — Ладно. — Крюкова небрежно подала Айне руку. Они вышли, прямые, озабоченные, как на фронте.
От волнения у Айны пощипывало и тянуло сердце; ей было даже страшновато, как перед большой переменой.
Хозяйка села возле неё, сложив на груди огромные руки.
— Он-то ей — «товарищ Крюкова», а она-то ему — «Петя, Петя», — пробормотала она, смакуя. — Оказывает сама себя. Это Фенька, председательша Совета. Шлюха.
Айна вздрогнула.
— Меня это не интересует, товарищ...
— Зато нас всех очень интересует, — спокойно, точно раздумывая, ответила хозяйка. — Мы ее предупреждали: «Эй, Феня! Смотри, нехорошо, народ глядит». А она всегда такой распущенной была. Ещё в девушках ребёнка прижила, да не выжила девочка. А теперь — «Петя, Петя». А вы что, знакомая товарищу Волохову будете?
Но Айна не успела ответить, как вбежал потный, запыхавшийся Гаврешев.
— Товарищ радистка, — кричал он, — можно приступать, дотемна мачты поставить успеем. Ах ты господи, все Гаврешев, все Гаврешев!
Айна вышла за ним, стараясь держаться прямо, как Феня и Волохов. Намеки хозяйки не сбили ее радости. «Сплетни», — думала она  и ей было весело и легко шагалось. Строго, без улыбки и добродушия посмотрев на нее, Гаврешев вдруг спросил:
— Партейная вы, товарищ радистка?
— Комсомолка, — прошептала Айна краснея от стыда: двадцать пять — и все еще только комсомолка.
— Я потому спросил, — строго объяснил Гаврешев, — что приемник вам на партейном собрании устанавливать придется. Там будут разные больные вопросы. Стоп... Пришли. А ну, трудящиеся, начинай, начинай!
Ставили мачты с «дубинушкой», с возгласами. Туча оборванных светлоглазых ребятишек вилась и свистела вокруг работающих. На ребятишек нестрашно цыкали и замахивались. Озябшие женщины с грудными на руках стояли поодаль, недоверчиво поглядывая на работу. Грудные тоже глядели — их голубенькие лица были важны и сосредоточенны, сложные, не известные никому мысли шевелились в их темных головах. Прошли, насмешливо что-то выкрикнув, девушки и потом пронзительно, вызывающе запели. Уже поднялась большая, мирная луна, и темные  флажки на мачтах, как кораблики, поплыли в легком вечернем небе. Айна распоряжалась легко и негромко, и её беспрекословно слушались и понимали с полуслова. Никогда ещё не было так, чтобы она распоряжалась, а ее покорно слушали, но Айна не отметила этого. Все время она думала, что надо как следует поговорить с Волоховым. «А помнишь, Петя, как мы ехали в деревню?..» Нет, даже не об этом, а просто серьёзно поговорить, рассказать, какая у неё была неудачная жизнь и что все, все теперь начнется по-другому. Но почему ей думалось, что все начнется по-другому? Она не знала.

Первой на ночное совещание партийной кандидатской группы пришла Феня. Она села прямо против Айны, возившейся с приемником и репродуктором, и уставилась на нее жадным, любопытствующим взглядом. Глаза у неё были круглые, беспокойные, огромная козья ножка чадила в обветренных крупных губах. Феня курила, хмурилась, поглядывала на Айну недоверчиво и почти сердито.
— Заговорит? — спросила она небрежно, точно это ее совсем не интересовало.
— Заговорит, — робко ответила Айна. Феня помолчала, тронула пальцем лампочку, потом спросила резко:
— Не знаешь, сталинградский завод скоро тракторы выпускать будет?
— Не знаю.
— Я по газетам слежу. Все сейчас только об этом и думают. Ждут. Газеты плохо доходят... и читаю я плохо,— говорила Феня, точно сердясь на кого-то.
— Ничего, научитесь, — сказала Айна. Ей казалось, что неудобно молчать.
— Я знаю, что научусь, — сварливо ответила Феня. — И тракторы у нас будут, иначе мы все погибнем... Это, кажется, Ленин сказал, – добавила она стремительно. И вдруг, оглянувшись на дверь, нагнулась к Айне и прошептала:
— Слушай... Я просить тебя хочу... Ведь ты в городе живешь... Машинку мне достать не можешь?..
— Какую машинку? — тоже шепотом, пугаясь, спросила Айна.
— Ну, обыкновенную. Левольвер. Вооружиться мне надо, понимаешь. У меня жизнь очень опасная Ненавидят меня тут... Звери людские.
— Да, уж я слышала кое-что...
— Слышала? Ну, что, что? Кто говорил?
Айна поняла, что проболталась.
— Хозяйка Волохова... нехорошо о тебе отзывалась...
— А, это-то. ... Знаю, знаю, не говори. — Феня поднялась, сплела пальцы. — Я знаю уж, что бабы про меня говорят... Так ведь он скоро уедет, и в Ленинграде у него жена с ребёнком.
У Айны опустились руки. Она чуть не крикнула «не может быть», – и вдруг спохватилась: ведь с тех пор прошло десять лет жизни! Ведь верно — он стал чекистом и председателем колхоза, а был укомовским инструктором. Десять лет — и они были жизнью. Айна только сейчас почувствовала это.
Поодиночке, словно таясь, стали входить члены кандидатской группы. Пришел Волохов и устало улыбнулся Айне. Она боялась взглянуть на него.
— Ну как, товарищ радистка, — крикнул Гаврешев,— двигается дело, не подкачаем? А я вам закусить принес. Вот, громкоговоритель у нас теперь есть, закусочка есть, извиняюсь, самогончика не хватает...
Айна не могла заставить себя улыбнуться. Гаврешев суетился около приемника, с уважением глядя на сияющие, как голубицы, лампочки.
— Скоро заговорит? Не опозоримся с вами?
— Скоро. Настраиваюсь.
— А действовать как? Уж вы, товарищ радистка, объясните, меня к к этому делу приставляют, как знакомого с техникой. Все Гаврешев, все Гаврешев!
Между тем в красном уголке собралось уже около десяти человек.
Тут был тот бородатый, что вечером беседовал с Волоховым, был тощий, с навек голодными глазами мужик в детской ушанке, был старик с голубой подстриженной бороденкой, похожий на козу, Волохов, Феня, Гаврешев, другие. Все они были одеты бедно, пестро, дымили тяжёлой махоркой; жёлтый свет десятилинейной лампочки подчёркивал на их лицах отложенные усталостью и временем. Дожидаясь начала собрания, они вполголоса переговаривались между собою, хмурились и качали головами. Старые боевые плакаты, темная лампочка, рогатые тени на стенах напоминали о гражданской войне — тем более что некоторые колхозники пришли вооруженные сапожными ножами, а шинели на Фене и Волохове коробились, точно окаменев от дождей и ветров.
— Настоящее собрание считаю открытым, — сказала Феня громко, — на повестке вопрос первой большевистской весны... Слово имеет товарищ Волохов.
Наушники мешали Айне, надо было торопиться, но невозможно было не услышать Волохова. Она сдвинула немного наушники и сделала вид, что занята работой.
Волохов встал, все глядели на него строго и доверчиво, не отрывая глаз, даже не шевелясь. — Ну вот, товарищи, — негромко, без напора оказал Волохов, — вы знаете, что большую часть семян у нас разворовали. Виноваты в этом мы сами. Когда я говорю — «мы», это значит — коммунисты. Со вчерашнего дня мы выправили нашу ошибку, мы организовали охрану зернохранилища, то есть бывшей церкви, с оружием в руках. Заметьте, так будем поступать и  впредь: сеять, беречь и убирать с оружием в руках. Теперь дальше: считаю, — для того чтобы осеменить всю нашу плановую площадь, мы должны организовать дополнительный сбор семян. Мера крайняя при нашем напряженном продовольственном положении, скрывать не приходится. Но иначе нельзя. Вот пока все. Он кончил и прикрыл глаза рукой. Его мучила одышка.
— Ну... разговаривать будете? — спросила Феня так резко, что Айна неизвестно почему испугалась и торопливо надвинула наушники; ей вдруг показалось, что Волохов в опасности, и она опять начала мелко дрожать. Краем глаза она увидела, как поднялся колхозник, у которого борода сливалась с шапкой.
— Как бывший красный партизан, — донеслась до нее первая фраза, и сначала она не поняла — из комнаты это или из эфира. Она собрала все силы, чтоб оторваться от собрания и заняться своей работой, но больше всего хотелось ей отойти от аппарата и сесть рядом с Волоховым, чтобы помочь ему чем-нибудь.
Сквозь улавливаемые уже чьи-то далекие голоса она почти не слышала, что говорили кандидаты, но, часто взглядывая на их лица, поняла, что минута была тяжелой. После бородатого партизана что-то говорил, жалобно кривя рот, мужик со светлыми голодными глазами в детской ушанке и был похож в это время на плакат Помгола. Лица остальных были хмуры и озабоченны. Айна напряженно нащупывала в темном эфире глухие голоса станций, она торопилась, она жила сейчас раздвоенная на два слуха, на два зрения: одно — в дымной комнате «Нового мира», другое — в эфире, далеко за пределами Казахстана.
Она увидела, как вскочила Феня и застегнулась на все крючки. Громкий ее, резкий голос путал далекие голоса в наушниках.
— ...вертятся! Достойно ли это нас, товарищи кандидаты? — услышала Айна горячий Фенин выкрик, хотела сбросить наушники, но в это время поймала какой-то оркестр. Она осторожно начала усиливать звук, уже не слыша Фени, но взглянула на Волохова и потеряла станцию: Волохов сидел, опустив глаза, и по лицу его бродила улыбка, не идущая к собранию, — горделивая и нежная.
— .Товарищи, рабочие идут на великие жертвы для нас! — снова услышала она возглас Фени, и снова голос ее был перебит оркестром. Но станция была поймана теперь уже наверняка, хотя звук был еще слаб и голос Фени звучал слышнее его. – Так разве мы оставим землю – неосеменённую, землю, поднятую сложными машинами и тракторами?! Нет, я так, товарищи, думаю, что не один из нас на той земле в эту весну поляжет мертвым от руки классового врага, но это нас останавливать не должно, и всю нашу землю мы засеем чистым сортовым семенем...
И тут Айна, почти неожиданно для себя включила репродуктор. Все повернулись к нему, вздрогнули; сквозь злое шипение атмосферы — сначала очень тихо — заиграла музыка. Это были голоса многих скрипок, и музыку точно покачивало на ветру. Люди затаили дыхание, но музыка крепла, уже слышались повелительные зовы труб и погромыхивание барабанов. И вдруг играла только одна скрипка, пока оркестр едва гудел, — она тосковала, металась, она точно спрашивала, что ей делать дальше. «Скоро, скоро», — отвечали барабаны, и весь хор окруженный степями, замкнутый горами. Колхозники сидели, свесив тяжелые руки между колен, опустив головы. подтверждал их обещание. Первый раз шла такая музыка в переселенческий поселок, Скоро им нужно было поднять тысячу га новой земли, окружить себя «гектарами обороны», привить диким садам тысячи культурных черенков, и все это с оружием в руках, нападая и оберегаясь.  Колхозники сидели неподвижно, каждый думал о трудном, жизненном. И глядя на них, Айна чувствовала, что никогда еще не была она так счастлива, как в эту ночь. Ей становилось все легче, точно падало что-то с с плеч, и, глядя на Волохова, прикрывшего глаза ладонью (его давила эта страшная высота), она думала: «Теперь можно спросить его обо всем, теперь легко... — Ведь это пустяк, воспоминание».
А оркестр уже гремел, как прилив, содрогаясь всеми голосами. Он точно летел вверх, поднимаясь все выше и выше, в область грозы и грома. Все было решено, поворота не могло быть. И рукоплескание многих сотен рук раздалось над «Новым миром». Рукоплескали где-то очень далеко невидимые люди, но и здесь, в Казахстане, в красном уголке «Нового мира» вдруг начали рукоплескать громко и упоенно.
Передача кончилась.
— Так что же, товарищи, — сказал Волохов, точно заседание не прерывалось, — мы решили добрать недостающие семена, чтобы выполнить наш план, как мечтали. Завтра организуем трехдневник тревоги, и работаем все — коммунисты, женщины, дети. Завтра же — то есть это уже сегодня — отправляем товарища Гаврешева в край для обмена части нашего семфонда на чистые сортовые семена. Так? Кто за это решение, прошу поднять руки. Руки кандидатов партии поднялись немедленно и беззвучно. Волохов встал и и бегло оглядел собравшихся.
— Прошу опустить. Настоящее собрание считаю закрытым. Слово свое мы, конечно, как большевики, сдержим. Можно идти отдыхать. Небось жены ждут...
Но колхозники столпились около него, спрашивая об идущих в поселок тракторах, о сортообмене. Волохов тихо сказал что-то Фене. Та подошла к Айне, глядя на нее ласково, почти виновато.
— Как тебя зовут-то, — спросила она, — не догадалась раньше спросить, дура...
— Айна.
— Чудно как-то... Анна, что ли? Ну, устала ты, Анюта. Пойдем ко мне.
— Да, — сказала Айна, — я немного отдохну и и поеду с Гаврешевым.
— А разве не погостишь? Мы б тебя завтра угостили, тут у одной бабки лишний петушок есть...
— Я б осталась, Феня... — Айна чуть не заплакала от растроганности. — Но, понимаешь, в радиоцентре просили поскорее вернуться. Да и вам лишнюю лошадь гонять...
— Это верно. Тягло мы бережем. Ну пойдем, пойдем, позеленела ты вся.
Покидая красный уголок, Айна оглянулась на Волохова. Ей показалось, что она его больше никогда в жизни не увидит.

(окончание следует)
Tags: 20 век, Казахстан, Россия, СССР, путешествия, рассказ, русский язык
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment