Ольга Майорова (maiorova) wrote in fem_books,
Ольга Майорова
maiorova
fem_books

Categories:

Рассказ Надежды Городецкой

В дни потопа

Почему я помню с особой живостью и красочностью такую незначительную картину? Пушкинский бульвар, поредевшие тополя, сквозь которые прорывается яркая и холодная синева неба. Холодное солнце на садах и дачах. Идущий мне навстречу человек, которого я знаю в лицо, который попадался мне на этом самом бульваре почти ежедневно, потом недели на три исчез и теперь отпустил рыжеватую бороду...
В этот день выяснилось, что Ялта эвакуируется. Неожиданного тут было мало, но известие потрясло и удивило, как поражает смерть хотя бы и давно, и безнадёжно больного близкого человека.
Я лепила вареники. Мука осталась на столе. Было неприятно, что некогда убрать за собою. По соседству молодая женщина скручивала в отдельный узел мокрое, недавно повешенное бельё. Из подсознания всплыли грозные строки: «Горе беременным и питающим сосцами в те дни»...
По дороге к молу в телеге ехала провожающая сына старая графиня. Она качалась и плакала, и отличалась от бабы, отправляющей сына на войну, только неуместной шляпкой да тем, что слёзы её, не сопровождающиеся криком и причитаниями, точно не выходили наружу, а изливались обратно в сердце молчаливой и горькой струёй.
Двое стариков – отец и мать – влекли юношу в английской шинели. Падали под тяжкой ношей, останавливались, забитые и одинокие, и снова шли. У сына было круглое, детское, но совершенно мёртвое и трупно-бледное лицо. Он откидывал голову и кричал неживым деревянным голосом:
– Ради Бога... Гостиницу... какую-нибудь... Россию...
Это был сумасшедший.
Не знаю, что замечательнее в человеке: его способность к страданию или неведомая жизненная сила, благодаря которой страдание превозмогается. В юности живучесть оскорбляет и в себе, и в другом. Стыдно голода, который является после самых тяжких горестей, стыдно сна. Однако в дни народных бедствий начинаешь радоваться и благодарить за эту несокрушимую силу. Ещё не опала вода, ещё между домов, по вчерашним улицам, плавают спасательные лодки, – а кто-то уже торгует, мать чинит детскую рубашонку, и влюблённые ищут встречи, и над всем уже витает смех. А как ярко выражают себя люди в такие дни!
Неизменно появляется женщина средних лет со множеством вещей и с несокрушимой уверенностью, что эти её вещи надо спасать в первую очередь. Грузят её рояль, сундуки, дама прижимает к каракулевой шубе шляпную картонку и потом, когда на пароходе ощутится недостаток в воде, будет запираться в умывальной и подогревать на спиртовке воду для своего туалета.
Двое друзей поссорились из-за того, что каждый из них отказывался от чаепития, лишь бы не ходить в очередь за кипятком, – а когда другой приносил чайник, задумчиво спрашивал:
– А не выпить ли и мне, в самом деле?
Не успели отплыть туманные голубые горы, – казалось, след от нашего парохода ещё дрожит у берегов, – а кто-то уже отгородился сундуками, накрыл их полотном и зажил «своим домом». Уже хлопотунья познакомилась с поваром и варила пшённую кашу. Девочка лет десяти водила по палубе фокса. В каютах теснили платных пассажиров и осуждали кого-то, выехавшего не с женою. Все зябли, ворчали, – и повсюду появлялся молодой ингуш, помогал, передвигал чемоданы, возился с детьми и бежал доставать хлеба, а когда ему предложили кусочек шоколада, взмахнул крылатыми рукавами:
– Ты молодой, кушай сама.
На константинопольском рейде не только любовались непостижимым для нас городом и зрелищем русского флота, но и хлопотали, и предрешали грядущую свою судьбу: и сероглазый полковник впервые поцеловал молоденькую женщину, которая понравилась ему ещё летом, а теперь должна была ехать в Бизерту. У борта торговались с греками, кричали примелькавшиеся слова «майна» и «вира» и тащили на верёвке хлеб, связку инжира и апельсины, в то время как внизу торговец отвязывал спущенную ему пару казённых сапог.
– Васенька, та где ж чемойданы? – кричал старушечий голос.
Васенька, красивый молодой верзила, бурчал:
– Отвяжись, старая.
«Чемойданы» были тяжкие, крепкий Васенька сильно кряхтел и багровел под ними.
Незаконный сын и единственный наследник богатого барина, он не мог простить матери крестьянского происхождения. Хотел бросить её в Крыму, но в последнюю минуту пожалел, приказал складываться и побежал продавать на валюту собственную яхту. Мать нагрузила немало имущества, – Васенька предвидел, что за границей будет на что развернуться.
После долгих мытарств мы попали в лагерь Сан-Стефано. Васенька устроил мать в одном углу барака, а сам перебрался в другой. С потолка капало, деревянный настил и соломенные тюфяки были влажны. Многие раскладывались, пытались переобуться, переменить бельё. Чувство стыда притупилось – впрочем, соседи тоже примащивались на ночь, и никто ни на кого не смотрел.
– Слушай, старуха, что же ты вывезла? – спросил Васенька, когда все немного успокоились.
Мать любовно усадила его в своём углу и принялась разворачивать и предъявлять свой багаж. Вылез маленький самовар – бок его слегка примялся. За ним, с лукавой радостью, старуха извлекла громадную раковину-пепельницу – одну, другую, третью...
Васенька ахнул и схватился за голову.
– Ты чего? – изумилась старуха и добила его рамками из ракушек, какие татары обычно продавали горничным.
В сторонке, при видимом всеобщем неодобрении, располагалось курчавое прехорошенькое и странное существо в косоворотке и брюках-галифе. Существо сказало в пространство:
– Чёрт знает – мыла нет.
Я воспользовалась предлогом познакомиться. Девушка мылась, скинув косоворотку; внизу оказалась мужская бязевая рубаха с оборванным воротом.
– Надоела эта дрянь, – кратко сказала Оля.
– Чего ради вы в неё влезали?
– По дурости. Мне было двенадцать лет, братья-кадеты дразнят: ничего ты для родины сделать не можешь – девчонка. Ну, я и доказала, что могу. Бежала на фронт, пристала к кавалерийскому полку. Меня приняли за мальчишку. Я так и осталась с ними, шестой год. Свыклась... А теперь что-то во мне меняется. Так хочется тоненькую рубашку, и с ленточками, и платьице.
– Вы совсем одна?
– Да. То есть нет, моя часть здесь, я только с парохода одна ушла, по своим соображениям.
Зуавы принесли какой-то бурды – мы и этому чаю обрадовались. Распределял порции наш солдат-калмык. Он жил в отдельной сторожке с женою и ребёнком, что-то кипятил в котле над очагом, и дымило у него, как в юрте. Казалось, зуавы принимают нас за военнопленных, а отношения между нами и калмыками приравнивают к отношениям своим с французами. Так или иначе, калмыки пользовались их заметным предпочтением.
Мы начали засыпать. Дверь растворилась, замаячил фонарь. Прибыли новые беженцы в сопровождении французского сержанта. Лечь им было некуда. Мы потеснились. Всех больше места занимала старуха. Француз предложил ей оставить вещи в проходе. Она не поняла. Он объяснил жестом. Тогда она притворилась, что не понимает. Француз схватил её чемодан и переставил его.
– Та куды ж вы? Та куды ж вы? – заволновалась старуха.
– Qu'es-ce qu'elle dit “tacoudij”? [О чём она говорит «такудыж»?] – спрашивал сержант.
Старуха засмеялась, хотя и с опаской.
– Alors, contente?Ça va comme ça? [Теперь-то довольны? Всё в порядке?]
– Не камса – раковины тут, – сказала она с негодованием.
Утром проглянуло солнце, по морю шли мраморные разводы, и над лагерем долго и нежно таяло дымчатое, почти весеннее облако.
Дружные молодожёны рылись в мусоре. Нашли жестянку из-под бензина, кусок заржавевшей водосточной трубы. Муж с помощью молота и ножа налаживал печь. Жена выискивала черепицу, собирала в тазик глину – печку обмазали внутри, ножками послужили согнутые железные прутья, содранные с окна старой турецкой лачуги. Жена нарвала ветвей, связала в метлу и убирала свой угол. Они походили на птиц, вьющих гнездо. Печь вышла на славу. Целый барак варил на ней чай – только не находилось охотников собирать щепки.
Французы не рассчитывали на такое количество беженцев; беспорядок стоял невыразимый, пищи хватало в обрез, воду выдавали только для питья. Прошёл слух, что в соседнем лагере куда лучше. Семьи, разлучившиеся при посадке на пароходы, соединялись, – по всему берегу шла переписка и переезды.
Группа от нас перебралась в Йедикуле. Разрешение на отъезд прибыло только через пять дней. Им и воспользовались четырнадцать человек.
Сержант называл имена: «такой-то с супругой». Проскочил господин с чёрненькой, перепуганной женщиной, потерявшей мужа. Ещё имя, ещё – и снова двое перешли черту проволочного заграждения. Осталось трое ожидающих: батюшка с женою и сыном.
– Князь З. с супругой и дочерью.
Батюшка решительно шагнул вперёд, за ним протиснулась его маленькая старушка в клетчатой кофте и развязно двинулся сын. Француз взял под козырёк.
– Счастливого пути.
Путь был счастливый: обсчитали извозчики, а в тёмной улице Йедикуле какой-то мастак с разбегу прыгнул на подводу и рванул один из мешков.
В новом лагере, несмотря на вечер, нам дали воды, консервов, и для всех нашлись кровати.
Снова молодожёны трудились над печью, точно дети, играющие в Робинзона. Васенька «загонял» в Царьграде отцовское добро и батюшка объяснял туркам на русском, немецком и древнегреческом языках, что хочет сходить в баню.
Он вымылся и упросил пустить в неурочный – не женский – день его жену и прочих дам. Турки поняли, согласились и велели явиться вечером. Так и ходили в баню под покровительством батюшки пять женщин и маленькая девочка – пожалуй, турки сочли всё это шествие за гарем русского муфтия.
Потом пришёл приказ заново грузиться – никто не знал, куда идёт транспорт. Нас двинули в Сербию. В пути у греческих берегов часть путников высадилась: королева брала под своё покровительство пожилых интеллигентных людей. Я видела, как Васенька с матерью лезли по трапу.
– Куда вы? Вы-то зачем?
– Помилуйте, прямо обидный вопрос, – сама королева берёт под защиту.
Жизнь кипела. Неумытая дама подкрашивалась. В лазарете бредили тифозные. Боцман учил худенькую барышню стирать. Жена ушла от мужа и переселилась в другой трюм. Роженица кричала. Пел кубанский хор. На палубе совершалось богослужение.
На пароходе обвенчалась с командиром своего полка курчавая Оля. Ей собрали подлинно с миру по нитке, и Оля обратилась в миловидную застенчивую женщину; только словечки её ещё могли смутить неподготовленного человека.
Года через три я случайно встретила её в Белграде. Она переходила улицу. Полковник нёс на руках белокурого бутуза, который болтал ногами, рвался и проявлял решительное стремление к самостоятельности.
Tags: "в мужском обличье", 20 век, Россия, беженки и эвакуированные, мигрантки, рассказ, русский язык
Subscribe

  • Женщина в книжном магазине

    А вы любите библиотеки, книжные магазины, букинистические лавки? Образ книжницы, хранительницы литературных сокровищ широко распространён в…

  • Вера Гедройц

    Уважаемые читательницы, дудл сегодня видели? Всем рекомендую пост о биографии Веры Игнатьевны: https://fem-books.livejournal.com/1210822.html…

  • Марыля Вольская

    Марыля Вольская (13 марта 1873 — 25 июня 1930) — польская поэтесса и писательница из Львова. Писала под псевдонимом "Иво…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 15 comments

  • Женщина в книжном магазине

    А вы любите библиотеки, книжные магазины, букинистические лавки? Образ книжницы, хранительницы литературных сокровищ широко распространён в…

  • Вера Гедройц

    Уважаемые читательницы, дудл сегодня видели? Всем рекомендую пост о биографии Веры Игнатьевны: https://fem-books.livejournal.com/1210822.html…

  • Марыля Вольская

    Марыля Вольская (13 марта 1873 — 25 июня 1930) — польская поэтесса и писательница из Львова. Писала под псевдонимом "Иво…