freya_victoria (freya_victoria) wrote in fem_books,
freya_victoria
freya_victoria
fem_books

Categories:

Зильвия Бовеншен, из книги "Имагинированное женское начало" (3)



Отрывок из книги был опубликован в антологии "Немецкое философское литературоведение наших дней", переводчица - Марина Бобрик.
Ч.1, Ч.2

3.
При взгляде на конфигурацию эпохи, в плане которой в данном исследовании рассматривалось так называемое Просвещение, можно выявить, по сути, две центральные идеи: это, во-первых, основанная на понятии разума 'ученость' (Gelehrsamkeit), согласно которой продуктивные возможности распределяются вне зависимости от пола, и, таким образом, женщинам — по крайней мере, в программных высказываниях — открывается равный с мужчинами доступ к культурной деятельности; во-вторых, 'чувствительность' (Empfindsamkeit) (этот топос, так же как и топос учености, призван был выполнять эвристические функции), которая, поскольку она включает в себя поощрение способности чувствовать, приближала 'феминизацию' культуры. И вот эта феминизация, которая, между прочим, и со стороны женщин получала важные импульсы в ходе утверждения новых жанров и средств изображения, в конце концов оказалась достижением мужчин —в смысле расширения их возможностей эстетического выражения. Так, с середины XVIII в. существовала, как было показано, тенденция к тому, чтобы вновь — со ссылкой на 'присущий их полу характер' — лишить женщин статуса автора и определить им место в лучшем случае в качестве объектов демонстрации чувствительно-женственных свойств и в качестве благодарной читательской публики.
Обе эти центральные для эпохи идеи играют существенную роль в философско-эстетических сочинениях Шиллера. Более того, можно даже говорить о том, что Шиллер предпринимает попытку достигнуть примирения между 'разумом' и 'сердцем' на основе всеохватывающей гармонии, в равной мере развивающей и объединяющей все способности человека. Задача подобного примирения — задача, которая передается искусству и получает понятийное освещение в эстетике — не только встает перед Шиллером как наследие Просвещения, она становится для него необходимостью вследствие его критики Канта. Если требование практического разума представлялось ему незаконным притязанием на господство в отношении значительного эмоционального потенциала 'наклонности', то подобные притязания разума на господство, выдвинутые моральной философией и получившие трансцендентальное обоснование, должны бы были быть преодолены в направлении достижения равновесия всех способностей. Если связать эту программу примирения с вопросом о месте женского в эстетике, то в Шиллере можно, вероятно, видеть выдающегося носителя культурной концепции, направленной на упразднение основанных на признаке пола ценностных иерархий и дихотомий.
Если Кант предпринял, как хотелось показать, строгое размежевание систематической трансцендентальной проблематики — ей посвящены три «Критики» — и ориентированных на жизненную практику дискурсов, то у Шиллера эта межевая линия оказывается перейденной, вследствие чего меняется и сама постановка вопроса.
Ибо эстетика в той форме, как она развивается у Шиллера, строит свои притязания на том, что, опираясь на философские понятия, она вместе с тем содержит жизненно-практические и политические моменты. Это означает, что Шиллер развертывает эстетику как парадигму человеческих и общественно-политических процессов: поскольку она сама выдвигает план примиренной целостности, постольку состояние эстетики становится символом целостного примирения, которое должно охватить человеческий индивидуум в его отношении к целому, включая сюда также государство.

(В этой связи Шиллер говорит об «эстетическом государстве». См. об этом у Одо Маркварда: «В письмах 'Об эстетическом воспитании человека' Шиллер еще более отчетливо, чем Кант, исходит из проблемы благого государства и задается вопросом о наилучшем пути его осуществления. Путь этот ведет через воспитание отдельного человека к гражданину государства. И это воспитание, по мысли Шиллера, должно быть эстетическим воспитанием. Человек нуждается в эстетической образованности, чтобы надлежащим образом вести себя в политике и истории. Так в связи с политической проблемой предметом внимания становятся прекрасное и искусство. Однако изучение эстетической 'страсти к игре' оттесняет политическую проблему. Письма обрываются без возобновления темы благого государства. Это не случайно. Скорее это выражение значимой резиньяции: проблема истории, проблема осуществления благого государства кажется все более неразрешимой, и потому ее с готовностью упускают из виду. [...] И тогда в несколько позднее написанном сочинении Шиллера 'О наивной и сентиментальной поэзии' [...] роль художника определяется уже не по отношению к государству, а по отношению к природе» (Marquard О. Kant und die Wende zur Asthetik / / Zeitschrift fur philosophische Forschung. 1962. Bd. 16. S.372f.). Женщина обсуждается — и это тоже, как будет показано, не случайно — не столько в связи с проблемой 'благого государства', сколько в связи с рефлексией по поводу отношения искусства к «внеисторически-асоциальной действительности» (О. Марквард).)
Если рассматривать ход аргументации и основные понятийные пары, то здесь можно выделить базовые оппозиции природы и свободы, разума и чувственности, которые, однако, получают обоснование тематически по-разному и в различных контекстах. Различимы прежде всего две темы: придание эстетике антрополого-политического измерения («эстетическое воспитание») и историко-философская проблематика («наивная и сентиментальная поэзия»). Не имея возможности представить в данной работе эстетику Шиллера в целом, выделим, в частности, вопрос о способе представления и понятийного оформления идеи женского в рамках различных аргументаций в его сочинениях по эстетике.
Ибо, в отличие от Канта, для Шиллера женское есть тема в себе — пусть маргинальная — для эстетики, что связано с ее жизненно-практическим и политическим характером. Итак, вопрос, требующий постановки, таков: Имеет ли введение дифференциации по признаку пола своим следствием 'равноправие' женщины или 'женское' (das 'Weibliche') остается эстетически функционализованным элементом, который в качестве необходимого условия или исходного пункта примирения определяется как заслуга мужчины? В то время как содержательные акценты шиллеровской эстетики в работах от «О грации и достоинстве» до «О наивной и сентиментальной поэзии» существенно меняются, характеристики, приписываемые женщине, константны. Будучи уже само по себе показательным, такое положение вещей находит главное объяснение значениях понятий, соотносимых с женским.
Тема женского возникает в сфере, в сущности, двух комплексов понятий — 'природы' и 'наивного'. Сами эти понятия изменчивы и могут быть точнее определены только в свете тех или иных вменяемых им в оппозицию понятий. Для наших целей могут быть, однако, выделены два основополагающих момента. Природа составляет категориальную противоположность к разуму, свободе и моральности, в то время как понятие наивного нагружено историко-философскими смыслами, а именно, оно обозначает тип мировоззрения, в котором рассудок и чувственность существуют как интегральное единство человеческого (humanum) — не как раздельные принципы для humanum — и именно поэтому составляют как будто бы бесконфликтную и непротиворечивую целостность, сравнимую с естественным совершенством. Этот тип совершенного и все же ограниченного единства оказывается как историко-философская категория применимым к истории. В качестве такой категории (также с точки зрения типологии родов поэзии) 'наивное' противостоит 'чувствительному' (das Sentimentalische), под которым понимается особый тип мировоззрения. Таким образом, 'наивное' следует понимать ни в коей мере не как характерный признак лишь какой-либо одной исторической эпохи, но как центральную категорию «проспективной философии истории» (Сонди).  Шиллера:
"Наивное предполагает противоположное понятие, чувствительное (das Sentimentalische), не просто в той мере, насколько в чувствительном ощущается отличное от наивного [...], но само по себе наивное возникает лишь тогда, когда оно сталкивает свою противоположность с художественным (das Kiinstlerische) и добивается над ним победы. [...] Ребенок сам по себе не наивен, потому что стадии искусства, культуры он еще и не знает. Наивным ребенок кажется тогда, когда мы рассматриваем его с оглядкой на нас, как подобного нам, и замечаем, что он не такой, как мы, наивным кажется ребенок, проецированный на мужчину, наивен ребячливый мужчина."

(Петер Сонди указал на то, что наивность, обозначенную Шиллером в известной сентенции как детскость, возникающая там, где ее не ожидают, нельзя не понимать как одномерное постулирование возврата к первоначальной естественности (чему препятствовала бы уже шиллеровская критика Руссо), не интерпретировать ее на фоне полемики в русле спора о древних и новых ('Querelle des Anciens et des Modernes') как присущую лишь древней поэзии. Но «шиллеровская проспективная философия истории предписывает человеку здесь, как и в письмах 'Об эстетическом воспитании человека', путь, по которому он должен идти. Это не возврат к природе (Retour a la nature), а продвижение к ней, природе, которая не есть утраченная, не знавшая свободы, но есть природа, в которой свобода и необходимость примирены. На пути к этому единству, не реставрируемому в неизменном виде, но лишь из культуры вырастающему, ею опосредованному, которое Шиллер именует идеалом, находится чувствительный поэт, как и вообще человек эпохи искусственного (das kunstliche Weltalter). [...] Хотя Шиллер и настаивает в своей проспективной философии истории на ирреальности этого futurum exactum, стремлению к нему, культура и вместе с ней сентиментальное обязаны тем предпочтением, которое оказывается им в сравнении с природой и наивным» (Szondi P. Das Naive und das Sentimentalische: Zur Begriffsdialektik in Schillers Abhandlung / / Szondi P. Schriften. Bd. II / Hg. v. J.Bollack u.a. Frankfurt/M., 1978. S.95).)
Это пояснение может помочь понять, почему женское столь часто рассматривают рядом с наивным или сравнивают с ним. Женщина в проекции мужчины также кажется наивной (Шиллер говорит при этом о «кажимости наивного»), когда мужчина отмечает в ней —как и несколько другим образом в ребенке —и сходное, и другое.
Уже в «О грации и достоинстве» женщине, «прекрасному полу», выпадает быть тем, чем она (якобы) всегда и была, а именно, неосознанной гармонией, которая для мужчины, наделенного разумом, может явиться желанным ему образом — образом утраченной, разрушенной целостности и образом будущего, которое следует создать его, мужчины, умом и трудом. А в «О наивной и сентиментальной поэзии» говорится следующее:
"Высшим совершенством наивного характера природа одарила другой пол. Ни к чему так не стремится женское кокетство, как к притворной наивности, — и этого, если бы у нас не было других доказательств, было бы уже достаточно, чтобы признать, что величайшая сила женского пола зиждется на этом свойстве. Но господствующие правила женского воспитания находятся с наивным характером в вечной вражде; поэтому женщине так же трудно в сфере морального, как мужчине — в сфере интеллектуального, сохранить невредимым этот прекрасный дар природы, соединяя его с преимуществами хорошего воспитания; и женщина, соединяющая умение вести себя в свете с наивностью нрава, столь же достойна почитания, как ученый, сочетающий всю строгость школы с гениальной свободой мышления."
Сходным, как и у Канта, образом нравственность в строгом смысле за женщиной не признается: она такова, как она есть, не как результат борьбы между конституированными состояниями для человечного в условиях развитой культуры, но она есть нечто вроде 'удачной смеси' природы. О 'прекрасной душе' — об этом классическом конструкте регрессивно мыслимого единства, пристегиваемом по преимуществу, хотя и не исключительно, к образу женщины, —говорится следующее:
"Поэтому у прекрасной души нравственны, собственно, не отдельные поступки, но весь характер. И никакой отдельный поступок нельзя поставить ей в заслугу, ибо нет заслуги в удовлетворении побуждения. Единственная заслуга прекрасной души в том, что она существует."
Тем самым если она, не подозревая об этом («поэтому сама она никогда и не сознает красоты своих действий»), является одновременно репрезентацией обаяния (для которого отсутствие знания есть conditio sine qua non), то только за мужчиной сохраняется роль быть воплощением принципа 'достоинства', так как оно отмечено чуждыми 'женской природе' признаками: «Господство моральной силы над инстинктами есть свобода духа, и выражение ее называется в явлении достоинством».
Этим, однако, не имеется в виду, что Шиллер целиком переносит полюсное противопоставление полов на понятийную пару 'обаяние и достоинство' — dignitas такого рода и не соответствует маргинальности обсуждения женского вопроса; скорее в сферах напряжения между этими понятиями намечаются лишь те позиции, где женщина может приобрести значимость. Но шага, достаточного для перехода 'прекрасной души' в 'героическое', —шага, при котором 'достоинство' есть «выражение в явлении», — представительницы женского пола сделать уже не могут.
Итак, двоякость взгляда, проявившаяся уже в других контекстах, обнаруживается также в замечаниях Шиллера по поводу женского: с одной стороны, женщина становится для мужского воображения символом несомненной и ненарушимой связи с природой, с другой стороны, реальные женщины представляются в большой мере подвергнутыми смутам цивилизации. Так как женщина-индивидуум не может принимать за себя решений, она с еще большей легкостью, чем мужчина, может стать жертвой испорченной культуры. И вот уже и Шиллер вступает в хор ставших нам хорошо знакомыми жалоб по поводу кокетства женщин и их испорченности:
"Женский пол, которому по преимуществу свойственна подлинная грация, больше всего грешит и поддельной; но нигде не бывает эта фальшь оскорбительней, чем там, где ее делают приманкой для вожделения. Улыбка настоящей грации обращается тогда в самую отвратительную гримасу, прекрасная игра взглядов, столь очаровательная, когда в них говорит неподдельное чувство, становится закатыванием глаз, томные переливы голоса, столь неотразимые в правдивых устах, переходят в заученную трель, и вся музыка женского очарования становится фальшивым туалетным ухищрением."
Мысль эта постоянно присутствует. Она возобновляется и в «О наивной и сентиментальной поэзии», как можно судить по цитировавшемуся пассажу о 'женском воспитании'.
Из-за того, что женщины не обладают достаточной для свободы (воли) компетенцией разума, в эпоху коррупции они весьма подвержены коррумпированию: если мужчина выходит за порог природы, чтобы с нею в свободе примириться, то для женщины, поскольку она не имеет предпосылок для утверждения свободы, выход за рамки ее ограниченной природы есть одновременно грехопадение, которое в сфере профанной бюргерской морали слывет пороком.
Поэтому женщину должно воспитывать, и именно не в направлении преодоления ее 'естественной ограниченности', а в направлении неосознанного усвоения ею этой ограниченности. Совершенно ясно: воспитывая женщину, мужчина питает свое представление о женщине.
Тем самым имеется в виду, что женскому следует по-прежнему оставаться исключенным из культурно-исторического прогресса, так как для его совершенства конститутивным является именно его естественная ограниченность. Этому полностью соответствует амбивалентность 'наивного' как категории модерна: условия его совершенного осуществления представляют собой в то же время условия его необходимого преодоления.

(Хотя это и не играет центральной роли в оценке женщины, в связи с категорией 'наивного', введенной Шиллером в дискуссию по эстетике, необходимо указать на противоречие, выделенное Хансом Фрайером: «Если бы Шиллер использовал категорию 'наивного' для якобы объективной характеристики греческой поэзии, тогда бы он воспользовался тем же некритическим модернизирующим подходом, который сам он хотел разоблачить путем различения между идеализированным объектом и идеей объекта. Греческая поэзия наивна только в глазах сентиментального наблюдателя. Органичным следствием этой диалектики понятий, которая полностью упраздняет противопоставление древнего и современного, преобразуя его в присущее модерну противопоставление двух родов поэзии, было бы определение и наивного, и сентиментального как категорий поэтики и историко-философских, которые описывают исключительно характер современной поэзии. Однако Шиллер, в странном противоречии с самим собой, вновь нейтрализует соотнесенность этой понятийной пары с современной поэзией, когда наивное и сентиментальное он объявляет независимыми от эпохи родами поэзии, представленными как в древней, так и в современной словесности» (Freier H. Die Ruckkehr der Gotter. S. 202).)

Если вытекающая отсюда идея прогресса у Шиллера амбивалентна — прогресс есть всегда также разрушение того, что в нем может быть сохранено лишь частично, —то наивное, если только оно не фигурирует в качестве рода восприятия в рамках чувствительного, присутствует лишь как воспоминание, как образ. Следует добавить, что наивное, поскольку оно соотносится с женским, используется только в смысле его места среди категорий антропологической типологии; в контексте размышлений Шиллера о поэтике и истории философии, где понятийная пара 'наивное —сентиментальное' служит критерием различения родов поэзии, женское не составляет предмета обсуждения.

(Петер Сонди, выделивший интерпретационные версии категории 'наивного', описывает ее теоретико-литературное и историко-философское значение в эстетике Шиллера следующим образом: «[...] Таким образом, итог прогрессирующего познания составляет, по Шиллеру, историко-философская поэтика, которая снимает, в гегелевском смысле слова, противопоставление наивное—сентиментальное, подчиняя сентиментальное как новое обретение наивного условиям его другого — рефлексии» (Schriften II, S. 104). Отсюда становится понятным, почему женское не играет в связи с теоретико-литературным значением 'наивного' никакой роли. Из этой диалектики понятий женское с необходимостью выпадает, так как, коль скоро наивное подчиняется «условиям рефлексии», оно уже не может связываться с женщиной, как раз в сфере рефлексии нисколько не компетентной.)

Если присущее женщине сравнивается у Шиллера с наивным и подчас через него определяется, то это образ переживаемого мужчиной воспоминания, образ, постоянно возобновляемая притягательность которого состоит как раз в том, что для мужчины на его совершенно ином пути через историю он становится путеводной звездой. Женщина остается лишенным истории наглядным материалом, на который мужской разум ориентируется в своей культурной деятельности или к которому он обращается в поисках отдыха от требуемых ею напряженных усилий. В этом смысле женщина метафорически присутствует даже там, где о ней не говорится ни слова:
"Мы видим тогда в неразумной природе только счастливейшую сестру, оставшуюся в родном доме, из которого мы устремились на чужбину, возгордясь нашей свободой. С мучительным желанием тянемся мы туда, обратно, как только начинаем познавать зло, связанное с культурой, и в далекой, чужой стране искусственности нам слышится трогательный голос нашей матери."
(Шиллер Ф. О наивной и сентиментальной поэзии. С. 399.)
Постоянный толк о «прекрасном назначении» другого пола не может спрятать, но подтверждает это состояние дел: прекрасное в женщине есть функция принципиального ее исключения из сферы общественно-исторических противоречий, которые и делают прогресс возможным. Это исключение касается не в последнюю очередь областей искусства и науки, к которым женщины, по Шиллеру, питают весьма односторонний интерес:

"Сообразно своей природе и своему прекрасному назначению, женщина не может и не должна делить с мужчиной область науки; но при помощи деятельности изобразительной она может разделять с ним область истины. Мужчина допускает еще, чтобы страдал его вкус, лишь бы внутреннее содержание удовлетворяло ум. Обыкновенно ему даже тем приятнее, чем резче выступает определенность и чем чище может быть отвлечена внутренняя сущность от отдельного явления. Но женщина не прощает пренебрежения к форме даже при богатейшем содержании, и все внутреннее строение ее существа дает ей право на такое строгое требование. Этот пол, который даже в том случае, если бы он не властвовал силой своей красоты, должен бы все-таки называться прекрасным уже потому, что красота властвует над ним, привлекает всякое свое впечатление к суду чувства, и то, что ничего не говорит чувству или даже оскорбляет его, не существует для женщины. Конечно, таким путем может до нее дойти лишь содержание [Materie] истины, но не сама истина, неразрывно связанная со своими доказательствами."
(Шиллер Ф. О необходимых пределах применения художественных форм / Пер. А. Горнфельда)
Характерной для женщин является опять-таки их восприимчивость. Но через восприятие они проникают всегда лишь до 'материи' истины. Ощущения — и только они — управляют их суждениями. Однако таким образом женщины всегда способны, согласно Шиллеру, ухватить только внешнюю оболочку феномена. Но в отношении способностей к эстетической продуктивности это означает: женщины в состоянии всегда лишь повторять то, что уже есть. Насколько они не способны продвинуться к истине путем некоторого общего суждения, основанного на доказательстве, настолько на базе лишь своей силы восприятия они не смогут достигнуть больших эстетических свершений, требующих сопряжения сенситивных и когнитивных способностей. Способности разума как возможность и процесс осуществления свободы остаются прерогативой мужчин, которые по причине женской неспособности в этой сфере вынуждены делать двойную работу:
"Таким образом, желая стать по-своему на одном уровне с женщиной в этом значительном элементе существования, мужчина должен вдвойне возложить на себя обязанность, выполнение которой природа не только не предоставила, но прямо возбранила женщине. Он, таким образом, будет стремиться перенести, по мере своих сил, возможно больше из царства абстракции, где властвует он, в царство воображения и чувства, где женщина является одновременно образцом и судьей. Не имея возможности взрастить в женском уме долговечные насаждения, он будет стараться произвести на своем собственном поле как можно больше плодов и цветов, чтобы как можно чаще обновлять быстро увядающий на другом поле запас и поддерживать искусственную жатву там, где не всходит естественная. Вкус сглаживает — или скрывает — естественную духовную разницу между обоими полами; он питает и украшает женский ум произведениями мужского и дает прелестному полу возможность прочувствовать то, что не было продумано, и наслаждаться тем, что не стоило труда."
В применении подобного, чреватого заблуждениями и поверхностного, подхода, результаты которого относятся к 'быстро увядающему запасу', повинны подчас и представители мужского пола — и здесь нужно действительно говорить о вине, потому что им, в отличие от женщин, природа не препятствует пробиваться к истине и высшему познанию:
"Красота оказывает свое действие уже при простом созерцании; истина требует изучения. Поэтому тот, кто ограничивался упражнением чувства прекрасного, удовлетворяется поверхностным взглядом там, где безусловно необходимо изучение, и пытается играть умом там, где требуется напряжение и серьезность. Ничто не приобретается простым созерцанием; кто хочет добиться чего-то значительного, должен глубоко проникать, тонко различать, многообразно соединять и упорствовать в работе. Даже поэт и художник [...] могут лишь путем утомительного и менее всего приятного напряжения достигнуть того, чтобы их произведения развлекали нас, играя.
Последнее кажется мне также надежным пробным камнем, посредством которого можно отличить простого дилетанта от подлинного художника-творца."
Таким образом женщины, если они пытаются активно вмешаться в культурный процесс, никогда не выбираются из зон с дилетантизмом сопряженных опасностей, и именно потому, как полагает Шиллер, что в их природе не заложено важных компонентов, конституирующих художественный гений. Устранение институциональных, теоретико-поэтических и когнитивных преград ничего бы тут не изменило. Исполненные томления проекции, в которых образ женщины становится 'образцом' освобождения, 'прекрасны' только лишь как мгновение некоторого процесса, когда то состояние, в которое возвращают женщин, уже может быть упразднено. И тогда говорится: «Раб природы, человек, только ощущающий, становится ее законодателем, раз он ее мыслит». Этот-то раб и есть всегда лишь чувствующая женщина. Однако она не только рабыня природы, она разделяет ее судьбу, становясь одновременно объектом служащих покорению природы операций мужского мышления. (Целиком шиллеровской традиции принадлежит, например, Шеффлер, когда он говорит, что мужчина унижает женщину прежде всего тогда, когда он делает ее предметом своей мысли.) Только как восполняющая проекция мышления, которое ради идеи примирения испытывает нужду в чувствительности, обретает образ женщины свою красоту — прекрасная рабыня, устилающая цветами царственный путь мужчины. Как хотелось показать, женское присутствует в сочинениях Шиллера по эстетике всегда как образ. С помощью более или менее беглого замечания этот модус присутствия женщины подтверждается. 'Древние', которых с точки зрения сентиментального поэта Шиллера можно отнести к 'наивным', ограничены качествами предмета, который они репродуцируют. 'Прекрасная природа' есть необходимое условие для 'прекрасного' изображения:
"Поэтическое искусство древних дает нам лучшие доказательства того, как сильно зависит наивный поэт от своего объекта и как многое, даже все, определяется у него восприятием. Сочинения древнего поэта прекрасны, пока прекрасна природа в нем самом и вокруг него; когда природа низменна, дух поэзии уходит из его сочинений. Каждый тонко чувствующий читатель воспримет у древних описания женской природы, отношений между полами и любви в особенности как нечто пустое и даже тягостное."
Любовь между полами и женщина всегда подвержены опасности — здесь у Шиллера побеждает эстетический морализм — впасть в грубый натурализм. Показательный пример тому, по Шиллеру, — греческая культура, вообще составляющая парадигму естественного совершенства. Хотя он приводит при этом исторические примеры, напрашивается вывод, что 'природа женщин', если ее не поясняет мужчина-художник посредством «чувствительных операций», принадлежит пограничной области сырой натуры. Следовательно, женщина должна быть трансформирована с помощью рефлексии в образ женщины. Иначе ее изображение подобно пустому зеркалу — потому пустому, что мужчина видит в нем не свой образ женщины.
Только в сфере действия этих форм презентации образы женщины могут обрести величие и разнообразие. Здесь кроется также объяснение того, что в шиллеровских драмах фигуры женщин смогли приобрести решающее значение и что эти фигуры, как пишет Ханс Майер, демонстрируют активные и «воинственные» способы действия: задуманная как образ, в образах женщина может быть представлена в бесконечно разных и сложных формах. Или, если использовать любезную Шиллеру музыкальную метафорику: гениальный поэт может ее инструментовать для своей симфонии — ибо сама женщина, это существо без «я», не более, чем его партитура.
Tags: 20 век, Германия, Европа, литературоведение, немецкий язык, русский язык, феминизм, феминистка, фемкритика, философия
Subscribe

  • Леда Космидес

    Леда Космидес – американская психологиня, которая вместе со своим мужем, антропологом Джоном Туби, стояла у истоков новой области –…

  • Старейшины у водопада

    Урсула Ле Гуин The Elders at the Falls In 1958 a dam was completed below the great falls of the Columbia River at Celilo, where for thousands of…

  • Эмили Дин "Все умерли и я завела собаку"

    Спойлеров можно не опасаться, так как весь сюжет кратко описан в заглавии.))) Эмили Дин – английская писательница, журналистка и радиоведущая.…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment