freya_victoria (freya_victoria) wrote in fem_books,
freya_victoria
freya_victoria
fem_books

Categories:

Зильвия Бовеншен, из книги "Имагинированное женское начало" (2)


Отрывок из книги был опубликован в антологии "Немецкое философское литературоведение наших дней", переводчица - Марина Бобрик.
Начало

2
История дебатов по поводу функций женщин в культуре, или шире, история изображения женского в дискурсах культуры есть история забвения, умолчания и поэтому постоянного, пусть с изменениями, повторения уже однажды придуманного. Подобное единообразие и безрезультатность определений, выработанных для функций и характеристик, из которых складывался круг представлений вокруг понятия 'женское' (Weiblichkeit), позволяет классифицировать их также на поперечном срезе истории. В том виде, как они отложились исторически, они мало пригодны для обоснования гипотезы некоторого прямолинейного или даже поступательного исторического развития идей. Лакуны в корпусе культурной памяти столь же очевидны, как и соответствующий им недостаток традиции в области проблемно-исторической рефлексии. Предпринимаемые время от времени попытки задним числом разглядеть историческую преемственность между этими спорадическими выступлениями не учитывают специфического характера дискуссии о женском. Уже сравнительный анализ соответствующих исторических текстов дезавуирует измышления о некой скрытой телеологии, питаемой надеждой на то, что можно эволюционно развить некие моменты, чреватые будущим. В рамках сравнения на большом историческом пространстве публицистические бои вокруг этой темы, если рассматривать их только в аспекте открытой аргументации за или против женщин, могут быть свернуты до небольшого пучка сравнительно стереотипных мнений. Это можно сказать как о тех текстах, которые следовали стратегии клеветы, так и о тех, в которых велась культурная борьба за женщин в ту или иную эпоху.
Уже в сочинении Кристиана Франца Пауллини «Немецкая дама высокой и доброй учености ...», вышедшем в 1705 г., используются аргументы и примеры, похожие на те, которые почти столетием позже приведет Теодор Готтлиб фон Гиппель в своих размышлениях «О гражданственном исправлении жен» (1793); в трактате Анны Марии Шюрманн «Логическая диссертация о способностях женщин в предметах учености и изящных наук», вышедшем в 1641 г., подвергаются нападкам в сущности те же предрассудки и выдвигаются те же требования, что и в диссертации 1742 г. «Основательное исследование причин удержания женского пола от учения...», появившейся из-под пера первой женщины, допущенной в Германии к защите, Доротеи Кристианы Лепорин-Эркслебен. Манифест Мэри Вольстоункрафт «A vindication of the rights of women» (1792) и относящиеся ко второй половине XIX в. полемические сочинения Гедвиги Дом вполне могут дать фору робким памфлетам нашего времени. С этой точки зрения Гелена Ланге (XX в.) была по сравнению с Анной Марией Шюрманн (XVII в.) жалкой бумагомарательницей по вопросам эмансипации. Показательно, что позднейшие авторы и авторши не имели ни малейшего понятия о трудах предшественников (-ниц). Сходный — и тоже выборочный — перечень примеров может быть составлен в отношении лишь слегка варьируемого в своих повторениях представления о неполноценности женщины: нападки отца церкви Иоанна Златоуста на женский пол составляют по-прежнему серьезную конкуренцию поношениям женщин теоретиком по вопросам пола Отто Вейнингером, книга которого «Пол и характер» пользовалась в начале нашего столетия большим вниманием. И с точки зрения подобного диахронного сравнения, ограниченного вопросами содержания, представляется скорее случайным, что охотники на ведьм облекали свои призывы к травле в форму строго упорядоченной схоластической логики, в то время как для Артура Шопенгауэра инструментом клеветы являлись метафизические размышления по проблеме пола, а у Мебиуса ненависть к женскому рядилась в одежды современной естественнонаучной псевдорациональности. Если ограничиться этим подходом, при котором учитываются цели сочинений, но не их контекст, то их 'научность', ценностное положение, занимаемое ими в целом теории, не имеет значения. Стоит эти сочинения вырвать из когерентной системы аргументации и связей с соседними явлениями дискурса, расположив одно за другим в ряд, как содержание их действительно уплощается до постоянно возобновляемой идеи дискриминации и столь же монотонной публицистической борьбы против нее. Многие из недавно составленных сборников текстов по этому предмету, преследующих цель дать выход оправданному негодованию, подобным плаксивым нанизыванием изолированных исторических примеров создают скорее внеисторичный фантом бесконечности, лишенной структуры (тем более что 'грехопадение' первого патриархального «одискурсивливания» женщины предположительно относится к туманным временам раннеисторического мифотворчества). Нет ей ни конца, ни начала. А то, что в вырезках предает история, характеризуется коллективной амнезией и избыточной аргументацией. Объяснение, рассчитанное на непрерывность, не может охватить прерывности — при таком подходе к эволюции взаимосвязи внутри дискурса превращаются лишь в случайные проявления незначительно варьируемой мысли, если только подобный подход не содержит программу того, как расшифровать красноречивую историю умолчания и исключения и соотнести ее со спорадическими выступлениями на эту тему. Это, однако, было бы, как уже говорилось, гигантским проектом нового понимания истории культуры во всех ее деталях.
Выход из этой дилеммы состоит в том, чтобы сохранить за историческим материалом его смысловое разнообразие на пересечении диахронной и синхронной дифференциации —дифференциации, которая распространяет сферу наблюдений на соседние историко-литературные и историко-научные области знания, а также на динамику заложенных в этих текстах высказываний, которые постоянно смещаются и перемещаются внутри культурного ландшафта, формируемого неодновременным возникновением новых социальных претензий и новых форм дискурса. Прояснится ли эта структура на немногих примерах, которые используются в дальнейшем, — судить не нам.
Вытеснение из истории и реанимацию в ней тем, аргументов и мотивов можно изучать и на других примерах. И все же здесь, ввиду того, что речь идет как-никак о нуждах половины человечества, спазматичность и безрезультатность дискуссионных выступлений особенно вызывающи, но и симптоматичны для степени незначительности интереса, вызванного такими феноменами, как, например, неоднократное вытеснение женщин из сферы культуры (после того, как они едва успели в ней обосноваться).
При анализе культурной судьбы женщины речь идет, следовательно, не только о том, чтобы добыть из дыры объяснение и услышать в молчании смысл, но здесь необходимо также соотнести между собой скупость выработанных оценок и определений женщины и пестрое разнообразие придуманных и спроецированных женщин, населяющих различные виды искусства. То раздумье, о котором Зигмунд Фрейд пишет: «О загадке женского люди думали во все времена», —касалось, очевидно, не столько реальных условий бытового существования женщин — в домохозяйке, конторщице, работнице или писательнице нет ничего особенно загадочного; не имеются, вероятно, в виду и немногие попытки теоретического осмысления проблемы — скорее предполагаются символические изображения, проективные сенсации, фигуры женщин — носительниц мужских страстей. Короче говоря, поводы и материал для раздумья с самого начала черпались из результатов узурпации женщины воображением. Для наглядности Фрейд ссылается в этой связи на одно стихотворение Генриха Гейне. И, продолжая аргументацию, он проводит важное разграничение: «И тем из вас не удастся избежать этих раздумий, кто относится к мужчинам; от женщин среди вас этого не ожидают, они сами являют собой эту загадку». Он оставляет нас в неведении о том, было ли женщинам, по его мнению, всегда уже известно решение загадки, или они, не подозревая о загадке, каковой они якобы являются, стали немым объектом догадок-разгадок, или это разгадывание и раздумье просто-напросто происходит (в смысле конструкции Зиммеля) в сфере проекций мужской фантазии, в очередной раз выдумывающей женское. Но тогда женщинам не нужно было бы отгадывать, так как самой загадки realiter не существовало бы, она бы всякий раз обозначала некое неопределенное 'другое', недостающее, пустой футляр. Женственность, которая так опутана сфинксово-загадочными образами и метафорами, возможно, и возникает вообще только в раздумьях, в помыслах о желанном, в фантазиях. В насыщенном легендами и охочем до образности воспоминании, правда, и реальные женщины, которые в какой-либо области приобрели историческое и/или культурное значение, могут превращаться в фигуры воображаемого и окрыляющего фантазию паноптикума женщин и тем самым в предмет раздумья. Историческая память сводит их вместе на огромных картинах, на которых, представляя различные культурные типы, в пестрые группы сходятся мадам де Сталь, Жанна д'Арк и Мария Терезия, мадам Бовари, Жорж Санд, Екатерина II, Эмилия Галотти и еще многие другие, образуя мизансцену фиктивного салона предполагаемых разнообразных возможностей женщины. В подобные роскошные и впечатляющие исторические картины сводит, в частности, Ханс Майер сочиненных и сочиняющих (это писательницы) женщин, расплачиваясь, однако, тем, что в этом подвижном сплетении образов стираются дифференциации как между различными формами изображения женщины, так и между типами дискурса, в которых женщина является темой. В результате возникают методологические проблемы: Ханс Майер старается структурировать эту бесформенную массу материала, зажав ее количественное и качественное многообразие в историко-философские тиски. Понятие Просвещения — точнее, требование равенства, ставшее условием гражданственно-революционного мышления, — фигурирует в этой конструкции как опорная точка в истории, но также как параметр и вымышленных изображений женщины, и теоретических интерпретаций женственности, и, наконец, даже при анализе биографий и творчества деятельниц искусства. В основу этой концепции положено допущение, что факт, теория и вымысел в определенной исторической ситуации считались подверженными одинаковым типам изменений и потому описывались в рамках единого 'процесса'. «В XVIII веке этот эмансипационный процесс всеобщего, следовательно, касающийся и уравнения в правах женщин, достиг апогея». Слово 'следовательно' предполагает обязательность, которая, если говорить о применении эгалитарных максим к положению женщин, не находит обоснования и не подтверждается примерами. Однако на этой логике обязательности покоится тезис о пышном расцвете и позднейшем свертывании якобы распространявшейся на женщину эгалитарной мысли. «Путь от Шиллера к Геббелю, от Канта к Шопенгауэру, от успеха Жермены де Сталь к непопулярности Жорж Элиот и Жорж Санд есть процесс буржуазного анти-Просвещения». Хотя качественная разница между обсуждением противоположности полов в сочинениях Канта и неистовыми инвективами Шопенгауэра против женщин несомненна (она может даже означать отказ от некоторых политических и философских предпосылок Просвещения), но метафора падения с головокружительной высоты некоего на разные голоса и с пафосом провозглашаемого равенства женщин в мрачнейшие пропасти женоненавистничества не выдерживает критики перед лицом того факта, что требование равенства всех людей, как оно было выдвинуто 'просвещенной' мыслью, вовсе не подразумевало непременно положения о равенстве мужчины и женщины. Примеры внимания, впрочем, весьма эфемерного, которое было уделено этой проблеме в философских системах того времени, свидетельствуют скорее о значительной противоречивости, от которой не свободны сочинения как раз Канта и Шиллера — двух главных свидетелей у Ханса Майера. Указание на кантовскую дефиницию брака как единственный аргумент в поддержку гипотезы о равенстве полов в этой философии не соответствует ни предмету, ни намерению Канта. С равным успехом — и, быть может, даже с большей долей правдоподобия — именно этот пассаж можно было бы истолковать как проявление внутренних противоречий, возникающих в результате немногих попыток подойти к данной теме. Очевидным это становится прежде всего там, где подобные пассажи приводятся в соответствие с другими основополагающими элементами теории. В самой кантовской теории пробивается, в частности, на поверхность то несоответствие, которое существует между реальным статусом женщины и на, первый взгляд, эгалитарным определением брака, так как политико-правовое положение, предусматриваемое Кантом для женщин, совсем не так однозначно, как это заставляют поначалу предположить его высказывания по брачному праву. В соображениях по государственно-правовым вопросам, излагаемых Кантом в его сочинении «О расхожем мнении...», их, женщин, «гражданское состояние» рассматривается как «правовое состояние», с опорой, однако, на принцип «равенства подданных» (Gleichheit als Untertan), а не на принцип «самостоятельности (Selbststandigkeit, sibisufficientia) члена общества в качестве гражданина» (статус, который бы принес женщине, в частности, право голоса), ибо «единственное потребное для того качество, кроме качества естественного (что это не ребенок, не женщина), есть то, чтобы человек был себе хозяином (sui juris), a также имел бы какую-либо собственность (к каковой может быть причислено и всякое произведение науки, ремесла или изящного искусства), доставляющую ему пропитание».

(Текст, который Ханс Майер имеет в виду, таков: «Сообщество полов (сотmercium sexuale) есть взаимное пользование человеком половых органов и имущества другого» (Kant I. Metaphysik der Sitten, Schriften zur Ethik und Religionsphilosophie [Метафизика нравов, сочинения по этике и религиозной философии]. 2 / / Kant I. Werke. Bd. Ill / Hg. v. W. Weischedel. Frankfurt/M., 1964. S. 289).

Состояние подобного равенства подданных описывается следующим образом: «Таковое всеобщее равенство людей в государстве в качестве подданных его существует, однако, совершенно свободно вместе с весьма значительным неравенством в количестве и степени их имущества, будь то телесное или духовное превосходство над другими или сверх того в предметах удовольствия или в правах вообще [...], так что благополучие одного весьма зависит от воли другого (бедного от богатого), и что один должен повиноваться (как дитя родителям или жена мужу). [...] Однако же, согласно праву, в качестве подданных все между собою равны» (там же).)
Юрген Хабермас указал на то, что эти положения означают строгое исключение тех, кого впоследствии назовут зависимыми от заработка, и что под это определение попадают лишь обменивающие товар частные собственники. Следует добавить, что женщинам было эксплицитно отказано даже в этом статусе (они остаются на уровне ребенка, и этому положению вещей уделяется ровно столько внимания, сколько помещается между двумя скобками), причем на основании их «естественного» качества. Таким образом, никакое «изящное искусство» и никакая «наука» не могут перевести их в состояние «самостоятельности». Для мужчины этот шанс, пусть малый, для социального выдвижения все же предусмотрен.
При выборочном просмотре сочинений Канта можно найти модели оценки отношения между полами как взаимодополнения, а также свидетельства сближения с эгалитарными концепциями, что просматривается в дефиниции брака. Так, в другом месте говорится:
«Женщины обладают выдающимся чувством прекрасного (das Schone), поскольку оно как таковое им самим свойственно, но благородного (das Edle) лишь тогда, когда оно проявляется у лиц мужского пола. Мужчина, напротив, имеет решительное чувство благородного, которое является его собственным свойствам, но прекрасного лишь постольку, поскольку оно встречается у женщин. Отсюда очевидно следует, что цели природы направлены на то, чтобы мужчину через взаимопритяжение полов сделать еще более благородным, а женщину благодаря тому же притяжению — еще более прекрасной. Женщину мало заботит то, что некоторыми возвышенными взглядами она не обладает, [... ] она прекрасна, она пленяет, и этого довольно».
Наряду с множественными толкованиями женственности, есть еще один признак противоречивости и непоследовательности представления этой тематики в работах Канта: если в написанном в период до «Критик» сочинении о чувстве женщины к прекрасному и чувстве мужчины к благородному, осмысленным как диаметральное противопоставление полов, эти чувства еще соотносились с такими центральными для эстетической теории категориями, как прекрасное и возвышенное (можно полагать, что именно эмпирическая и дескриптивная структура работы давала для этого возможность), то в ходе философской систематизации способности к эстетическому суждению интерес Канта к осмыслению дифференцированной по признаку пола компетентности в вопросах критики и искусства был утрачен.
Даже беглый обзор эксплицитных суждений о женском, имеющий в данном случае цель лишь противопоставить мнению о якобы последовательной эгалитарной позиции названных авторов в отношении полов свидетельство существенных противоречий в ней, вскрывает маргинальность значения, придаваемого в этих суждениях понятию 'женское' (weiblich). Ибо цитировавшиеся экспликации редко находятся в центре теорий; как правило, их можно нащупать лишь на окраинах, в предместьях дискурсов. По причине расхождений в писаниях 'просветителей', призванных к ответу, подход, при котором для документации той или иной теоретической позиции достаточным оказывается лишь в одном месте схватить эту теорию, представляется произвольным. В гораздо большей мере делу служит, несомненно, проблемно-историческое истолкование соответствующих пассажей текстов — его предпринимает Беньямин на примере кантовской модели брака (если использовать уже знакомую иллюстрацию), когда он делает предметом анализа также исторический отпечаток-негатив этой модели:
«При взгляде на брак предельно отчетливо видно, насколько ясным у наиболее возвышенных представителей Духа в эпоху Просвещения было представление о его смысле или проникновение в этот предмет, однако насколько даже они были неспособны подняться до созерцания положения вещей. [...] Несомненно, чудовищным заблуждением философа было полагать, что из дефиниции, даваемой им природе брака, он может вывести его нравственную возможность или даже необходимость и таким образом подтвердить его правовую реальность. Из объективной природы брака можно с очевидностью вывести лишь его порочность, — к этому Кант неприметно и приходит. Самое главное ведь то, что никогда смысл не относится к вещи как ее производное, но что он должен пониматься как печать, которая остается на вещи. Подобно тому, как форма печати не выводима из состава воска, не выводима она из цели запечатывания, не выводима даже из рельефа печати, где бороздка, что там — выпуклость [...]. Истинный смысл проявляется как истинность объективного смысла. Тем не менее их различение — а вместе с тем и различение между комментированием и критикой произведений — не излишне [...]. В подобном объективном определении брака тезис Канта закончен и возвышен в сознании своей некомпетентности. [...] Тому, кто положит рядом с этим разделом 'Метафизики нравов' 'Волшебную флейту' Моцарта, представятся, как кажется, крайние и вместе с тем наиболее глубокие мнения о браке, какие выработала эпоха».
Намеченная Беньямином дистанция между суждением и наблюдением открывает, очевидно, совершенно иные перспективы. По меньшей ме, встает вопрос, не должны ли эгалитарные установления, направленные на отношения полов, с необходимостью дистанцироваться от пристрастного наблюдения и вместе с тем от действительности. <...> Идея подобного эгалитарного отношения содержится преимущественно в теоретических построениях и несравнимо реже — в описаниях, основанных на наблюдении или эмпирических данных, еще менее —в объективациях воображения. Реальность и созерцание реальности ничего подобного идее эгалитарности не задают, а для воображения она, очевидно, не обладает привлекательностью.
Поэтическое и теоретическое творчество Шиллера, второго главного свидетеля по вопросу о взрывоопасности максим о равенстве полов в ту эпоху, также обнаруживает в решении этого вопроса, по меньшей мере, явную неоднозначность. В подтверждение уравнительных требований Шиллера Ханс Майер опирается на образы воинственных и жаждущих интриг женщин в его драмах и склонен рассматривать прославляемый в «Песне о колоколе» образ домашнего счастья женщины и женской скромности как уклон в филистерство.
Удавшиеся образы женщин в шиллеровских пьесах — мастерицы политической стратегии, коварства и интриги: Эболи, Терцки, королевы Мария и Елизавета, княгиня Изабелла из 'Мессинской невесты', ну, и, пожалуй, Штауффахерша в 'Вильгельме Телле'.
Бросается в глаза, что все эти театральные образы женщин относятся к феодальной сфере, за исключением Штауффахерши, которая лишь нехотя («ну, и, пожалуй») была включена в этот ряд. Остается задаться вопросом, не соответствуют ли этому образу 'правящих в доме' (drinnen Waltenden) и те женщины, которых Шиллер предлагает в качестве предметов поклонения для мещанских жизненных условий; такое впечатление оставляют ведь образы из 'мещанских' драм —Луиза Миллер («Коварство и любовь») и Амалия («Разбойники»). Однако героико-активный имидж женщины, выведенный Хансом Майером путем интерпретации принятых им в расчет сценических образов, несомненно, вступает в противоречие с признаками «прекрасного пола» и его культурными функциями, выделяемыми Шиллером, в частности, в таких сочинениях, как «О необходимых пределах при употреблении художественных форм» (Uber die notwendigen Grenzen beim Gebranch schoner Fornien) и «О наивной и сентиментальной поэзии» (Uber naive und sentimentalische Dichtung). В данных текстах реальным женщинам присваиваются в целом свойства пассивности и рецептивности; возможности женщин к развитию представлены зависимыми от их ярко выраженной способности чувствовать и от их столь же очевидной неспособности к интеллектуальному абстрагированию. Другими словами, речь и здесь идет о гипостазировании некоей недостаточности (ибо мужчина способен достигнуть счастливого сочетания обоих моментов), некоего качественно определенного неравенства.
Диссонирование этих текстовых элементов (рассмотрение их будет далее продолжено) провоцирует вопрос, годятся ли ссылки на изолированные фрагменты теории, если они не в каждом случае сопровождаются указанием на их место в логике этой теории, в качестве свидетельства наличия в данную эпоху некоторого базового согласия по вопросу о равенстве полов.
Проявления женского (его изображения в литературе, осмысление его культурных задач, философско-правовые описания его положения) переливчаты; так как с проблемно-исторической точки зрения за ним не признавалось никакого системного значения, женское появляется в текстах совершенно непреднамеренно, в сменяющихся одеждах, и та свобода, с какой у одного и того же автора, в одной и той же теории, можно подыскать цитаты для той или иной культурно-исторической идеи, свидетельствует не столько о произволе реципиентов, сколько о произвольности обхождения цитировавшихся авторов с опустошенной формой понятия 'женское', ставшего добычей культуры. Не имея той защиты, которая предоставляется философским категориям вследствие их признанной роли в идейных традициях, она, эта форма в свободно меняющихся стратегиях классификации и описания, каждый раз заново приводится в соответствующее желаемое агрегатное состояние.
Предположение о том, что 'просвещенное' согласие в отношении естественного равенства всех людей распространялось и на женщин (если исходить из того, что считать женщин людьми), может быть, и логично, однако с проблемно-исторической точки зрения не поддается верификации. Стоит соотнести статус женщины в текстах с ходовыми, устоявшимися обозначениями периодов в истории идей —такими, как, например, 'Просвещение'— как становится ясно, что в тех основополагающих сочинениях, в которых находит выражение историческое самосознание данной эпохи, женская проблема даже не поднимается, и что в сочинениях, где о ней отчетливо говорится, по большей части провозглашается исключение женщин из программ эмансипации на основании предположения о 'естественной' неразвитости женщин. Однако эти взаимосвязи не лежат на поверхности, они скрыты, потому что образы женского колеблются, потому что эгалитарные и их дополняющие суждения в одном и том же сочинении зачастую стоят рядом. [ ... ]
Tags: 20 век, Германия, Европа, литературоведение, немецкий язык, русский язык, феминизм, феминистка, фемкритика, философия
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 6 comments