Ольга Майорова (maiorova) wrote in fem_books,
Ольга Майорова
maiorova
fem_books

Categories:

Рассказ Юлии Жемайте

Шабры

[В оригинале рассказ озаглавлен «Бичуляй», что по-литовски означает «совладельцы пчел». Обычай общего владения пчёлами был широко распространён в Литве. Крестьянин, поймав рой, передавал его кому-нибудь из соседей, занимающихся пчеловодством, и оба они становились совладельцами улья. По поверью, пчёлы водятся хорошо только в том случае, если совладельцы ладят друг с другом. Поэтому слово «бичуляй» получило и более широкое значение: «бичулис» — друг, приятель, товарищ по делу, а часто и собутыльник.]

«Пчелки, пчелушки, работницы вы мои! Всем-то вы на пользу трудитесь, свечи воску вашего мы зажигаем и в день рождения, и в день смерти. Спешите вы, жужжите круглое лето, много сот, должно быть, понастроили и медом их наполнили; ну вот мы сейчас, сейчас же их вам и облегчим...»
Так размышлял старик Балтакис, посматривая на свой пчельник. А «сейчас, сейчас же» сказал он потому, что со дня на день собирался осматривать ульи. В доме у него уж и пива наварили, и пирогов напекли, и много припасов разных — и мясных, и молочных — заготовили; хватит, будет чем шабров угостить.
— Ого! Если уж Балтакис угощает, так угощает на славу: он ведь не из каких-нибудь захудалых, а на самом деле человек зажиточный и дельный хозяин.
У него всё по старинке. Усадьба обсажена деревьями, крыша крыта толстым слоем соломы, хороший чердак; изба большая, хоть и без полов, зато стены и потолок моются; окошки маленькие, но их четыре; печь – настоящая глиняная, хлебная; есть и летняя светличка для гостей, есть и малая каморка перед печкой. И в избе, и во дворе все прибрано, заборы и плетень починены, на дорожках и в садике сор сгребается граблями, двор подметен.
Сам хозяин уже старик, а жена ещё старше: он взял вдову. Работников в доме – один пасынок и двое сыновей. Все уже взрослые мужчины. Девчонок и пастухов нанимают со стороны, потому что всех своих падчериц Балтакис выдал замуж.
Скота, хлеба, всякой снеди в хозяйстве хватает, нужды нет ни в чем, к тому же еще и сад подбавляет яблок, груш и ягод, а пчелы — медку. Пусть нежданный гость зайдет в любой день, в любой час – хозяину будет чем его попотчевать, а уж про званых нечего и говорить!
Решив созвать шабров, Балтакис ждал только погоды, мягкого южного ветра. Ждать пришлось недолго: в июле месяце часто выпадают хорошие дни. Судя по солнцу, завтра будет славная погодка; вот Балтакис с вечера послал сына созвать шабров. Винцас вышел довольно поздно, и, пока всех обошел, на дворе уже стемнело.
Солнце закатилось, заря побледнела. Месяц добрался до самой середины неба, а звездочки вокруг него всходили все гуще и гуще. Усталый ветерок задремал, и листочки на деревьях затихли, словно уснули. Внизу белый туман тихо расстилал по земле росу.
Винцас, боясь запоздать, торопливо вошел в теткин двор; на огороде повесившие головки настурции смотрели через плетень, не пришел ли чужой кто. Винцас обошел их, кинулся к тетушке и, поздоровавшись, стал ее приглашать:
— Тетушка, пожалуйте завтра к нам; родители очень просят; приходите — не погнушайтесь.
— А что там у вас?
— Пчел будем смотреть, придут все шабры. Всех родичей пригласили, немного браги наварили. . .
— Ну, спасибо, спасибо! То-то я все гадала, с чего это у вас все дым идет? Это пиво варили, к пирушке, значит, готовились?
— Ну, какая это пирушка, какие шабры! Придется кое-кого самим привезти. У органиста вот лошадей нет, нужно за ним послать.
— Соберется, значит, немало гостей?
— Из чужих никого не будет — только шабры да вот вы, всего пять ульев, вот мы всех пятерых шабров и пригласили. Вы уж, тётушка, не запаздывайте, просим пораньше с утра...
Поговорив ещё немного, Винцас заторопился домой. Чёрный жук проводил его домой, а запрятавшийся во ржи полуночник-дергач отсчитывал его шаги.
На другое утро тётушка ещё перед завтраком собралась к Балтакису. Проходя по его двору, она издали услышала в избе шумный говор — видно, все шабры были в сборе: Марцинкус, Римейкис, Линкус и Станкус – зять Балтакиса, все с жёнами и детьми; а органиста сейчас Йонис привезёт.
Не успела тетушка войти, как Балтакис тотчас усадил ее за стол, заставленный блюдами с мясом, сырами, маслом, хлебом, пирогами, бутылками водки и кувшинами пива, а там еще рюмки, стаканы, ножи. Весь он был в крошках и залит пивом.
– Ну, теперь придется наверстывать упущенное, — сказал Балтакис, наливая рюмку, — за опоздание невестке придется выпить сразу две.
— И я вчера не рано... запоздал... — поднялся Станкус, — отец, наливай мне тоже две, а если хочешь, то и все три!
Поднялся смех, шум, гам. Тетушка стала упираться, остальные гости принялись ее уговаривать. А Станкус под шумок подсел поближе к напиткам. Жена его, Аняле, падчерица Балтакиса, с беспокойством поглядывала на мужа и все гнала его прочь от стола, к детям. А дети у печки веселились по-своему: плясали, пели, потом, передравшись, плакали, а заодно ели все, что им давали, крошили еду, а крошки бросали на лавку.
Жена Станкуса оттёрла его от стола, и он притопывал по полу, напевая песню:
– «Медведь в пляс, космы в грязь, не тони, грязь стряхни. . .» Ну-ка, ребята, хором затяни!
— Дядя, дядя! — кричали дети и, облепив его, тащили к печке. Многие из них хорошо знали этого дядю.
— Ну, а теперь мы что споем? — спросил Станкус, усаживаясь среди детворы, и затянул: «Мчался козлик за лесок и отбил себе рожок. Один только рог торчит. Бедный козлик верещит. . .»
– Нет! Нет! Нет! — кричали дети. — По-немецки! По-польски! Нет, лучше по-еврейски! – каждый заказывал свое.
— Ладно! Молчите! Начнем сначала! Давайте по-русски, может вам больше понравится: «Жил-был козлик, козлик. . .»
— Пой, дядечка, — пищали дети, — спой покрасивее!
— Ладно, теперь давайте споём еврейскую, только все разом подтягивайте.
Станкус снял пиджак и, оставшись в одной рубахе, начал песню. Особенно понравился ребятам припев.
– Дети! — кричал Станкус, — а ну-ка, теперь только все вместе кричите: «Бам!»
Это понравилось детям. Они так кричали, так галдели, что за столом невозможно было ничего расслышать. Балтакис давно уж косился на зятя, матери старались унять детей, а Станкене, сердито поглядывая на мужа, озабоченно терла пальцами себе нос. Станкус старался не смотреть в её сторону, выводил песню, закинув голову. Наконец придумали вот что: при слове «бам» все должны упасть наземь. За столом их разбранили за эту затею, но никто не послушался, так они были увлечены.
Но в ту самую минуту, когда Станкус вместе со всеми детьми повалился на пол, отворилась дверь и в комнату вошла семья органиста — сама и шестеро детей. Станкус на четвереньках выполз им навстречу. Новые гости были удивлены. Балтакису стало не по себе, а Станкене то краснела, то бледнела, конфузясь за мужа, который вел себя при пани органистихе словно малое дитя. Но больше Всего она боялась, как бы муж не рассердил всерьез отца; шабрам никак нельзя ссориться, – так и знай, что пчёлы тотчас же пропадут, особенно у того, с кем побранишься!
Все задвигались, потчуя новых гостей. Балтакис суетился возле женщин. Он рассаживал за столом вновь приехавших; женщины – одна чистила ножи, другая сметала крошки, мыла посуду, отодвигала стулья, усаживала детей.
Детвора у печки во все глаза разглядывала гостей, а Станкус, сидя на лавке, притопывал ногой и пел:

Важно органист расселся,
В ново платье разоделся,
Кирие, глориа, гвалт орёт,
Рот разинул — водки ждёт.

Станкене точно кипятком обварили; стиснув зубы, она бросилась к мужу. Зажала ему рот, оглянулась — как будто никто не расслышал.
В это время Балтакене притащила под мышками огромный каравай и толстенный сыр, а в обеих руках — по бутылке. Во время суматохи Станкус затянул новую песню, жена снова его кое-как угомонила, а потом, сморщившись от злости, что-то шепнула ему. Махнув рукой, он подошел к столу, стараясь пристроиться поближе к рюмкам.
— Зятюшка, тебе из большого, — сказал ему Балтакис, наливая в стакан пива.
Органистиха, баба глазастая, все подмечает. Она тут же крикнула:
— Пан Станкевич, мы с вами до сих пор еще не поздоровались как следует. Теперь с чаркой — будьте здоровы!
– Госпоже шабрихе, как говорят, за опоздание нужно выпить две, а мне за то, что рано пришел, — три!
— Ну да ладно, сговоримся! — органистиха тянула Станкуса к себе, а женщины, особенно Станкене, отпихивали его в сторону. Балтакис с женой и другие гости, обступив пани органистиху, потчевали и ее и детей.
– Госпожа шабриха, пожалуйста, просим, берите, что нравится, мы уже давно сыты, а вы — с дороги. Бронислав, Ильдефонс, Олимпа, Мальвина, просим закусывать, пейте...
Не в силах больше отказываться, шабриха стала доказывать, что пора идти к пчелам, солнце уже давно показывает за полдень.
Все стали собираться, и даже те шабры, которые успели задремать, вылезли из своих углов. Женщины помогали им снаряжаться, собирали горшки с тлеющими углями, святую травку, крылья, решета, блюда — вся изба снова всколыхнулась, каждый суетился, озирался, не забыл ли чего. Балтакене, опираясь на палку, суетилась, обо всем напоминала, все подавала.
– А ты, мать, не пойдешь? – спросил ее уже одетый Балтакис.
— Нет, я боюсь пчелок, не пойду, а вы ступайте, с богом. Только помните, чтобы всем на долю вынуть: и ксендзу, и убогому, и прохожему, и болящему.
Кропя из ведерка святой водой, она крестила у двери всех уходящих во имя отца, и сына, и святого духа.
– Аминь! — пропел Станкус. — Раз органиста нет, придется мне за него и пить, и петь, и за супругой его ухаживать...
Однако Станкене, угостив мужа хорошим тумаком, не дала ему подойти к жене органиста.
Все высыпали в сад, как богомольцы в Кальварии. Каждый что-нибудь нес, а ребята, шагая сбоку, кричали, изображая трубачей. Заводилой у ребят был Станкус; он пел, кривлялся, болтал безустали.
Садик был небольшой, но красивый и чистый, в густом венце вишен и слив; посредине были насажены рядами яблони и груши, а между ними — овощи: свекла, морковь, лук. На прогалинах стояли ульи, к ним вели протоптанные дорожки. Ветви яблонь, повисшие от тяжести плодов, были подперты тычками. Крупные, не созревшие еще сливы висели на ветвях.
От вишен, обклеванных птицами, на ветках остались только чернеющие между листьями косточки. У заборов – кусты крыжовника и малины. Дети разбрелись, собирают ягоды – и опять Станкус у них за вожака. Ничем не занятые бабы тоже разбрелись кто куда. Балтакис с Марцинкусом подошли к своему общему улью, перекрестились, потом, перекрестив улей, сняли крышку.
Пчелы, поднявшись роем, загудели над их головами; оба они стали дымить, окуривая улей святой травкой. Потом Балтакис, наклонившись, заглянул и с одной и с другой стороны, встревоженно покачал головой. Позвали и Марцинкене; та хотя и боялась пчел, но присела на корточки, заглянула в улей, однако ничего не поняла.
— Видишь, шабриха, что там творится? — тихонько сказал Балтакис.
— А что? — спросила она, глядя с недоумением то на улей, то на него.
— Вот какие языки! – показывая на продолговатые соты, сказал Балтакис. – Зависть, сплетни...
Услышав его слова, другие женщины тоже сунули носы, а там и ребятишки подобрались к улью. а там и ребятишки подобрались к улью.
— Ай, ай, какие! — удивлялись все.
— Ну и жабы! — воскликнул стоявший позади Станкус.
Балтакис покраснел, подскочил к зятю и вдруг сказал:
– Вот так бы и треснул тебя по башке. Не знаешь, что возле пчёл нельзя ругаться.
– Да разве я пчёл ругаю? – оправдывался Станкус. — я думал, вы настоящих жаб нашли в улье.
– Тьфу... – сплюнул Балтакис, – если ты напился, ступай лучше спать.
Станкене, ругая мужа, пихнула его назад, к вишням. Балтакис в это время вырезал соты, о которых шла речь, очищал улей и ворчал:
— Век живи, век учись! Вот пчелки и показывают, что никогда не надо хвастаться. Вот уж не люблю, когда каждый встречный у тебя выпытывает: «Ну, как у вас пчелы? Удачны ли?» А я, дурак, давай хвалиться: «Хорошо, слава богу, довольно и воску, и меду, и несколько роев будет. А вот тебе и пшик! — ни роев, ни меду, одна детва да языки, — так и знай, что похвастался какому-нибудь завистнику!
— Правда, правда, — подхватил и Марцинкус, — моя жена тоже такая: с кем ни сойдется, сейчас тра-та-та, все про пчел тараторит. Вот теперь и поучись, баба, пойми, что нельзя всего болтать. Никогда ведь не знаешь, с кем разговариваешь... Сам-то я никому ничего лишнего не скажу, знаю, как нужно с пчелами. Лучше помолчать. Не ведаешь, что у кого на уме. А знаешь ли, шабер, что пчел тоже нельзя всем показывать. Кто знает, какой у кого глаз...
— Да я ничего никому не говорила, — держа в руках сито с пустыми сотами, оправдывалась Марцинкене...
– Эй, шабры! — ничего не понимая, издали смеялась тетушка. — Да вы прямо разбойники, что же это вы новые, порожние соты вырезаете? Пчелы еще нанесут меду, как вам не жалко их труда?
— А мы их не просили, пускай не строят таких... лучше пускай спят себе на здоровье.
Таким образом, благословляя пчёл, шабры закрыли улей. Марцинкене совсем приуныла. Не удалось ей даже лизнуть медку. Марцинкус стал снимать с головы платки и сетку.
— Не буду больше смотреть, пусть каждый о своем заботится!..
Линкусы и Римейкисы, обступив его, стали упрашивать, чтобы он осмотрел и их ульи. Женщины, мол, ничего не понимают, а мужья уже подвыпили. Марцинкус, наконец, согласился и осмотрел ещё два улья. Там мёду тоже не нашли, но по крайней мере и языков не было заметно. Блюда, принесённые для мёда, пустыми переходили от одного улья к другому. Госпожа органистиха упросила Марцинкуса осмотреть и ее улей.
Открыв его, шабры обрадовались, увидя, что можно будет вырезать несколько сотов. Однако, когда как следует обкурили улей и Балтакис хотел было уже вырезать соты, но вдруг, уставясь глазами на улей, отдернул руку и показал на что-то Марцинкусу. Тот тоже пристально вгляделся и, подняв голову, молча обвел всех взглядом.
— Почему же вы не режете? — подбежав, спросила органистиха, вся закутанная холстиной.
Приятели молча переглядывались, и тут все поняли, что они нашли что-то нехорошее.
— Опять языки нашли? — спросила, наклоняясь к улью, органистиха. — Ну, выбрасывайте их скорее; знаю я, откуда они, догадываюсь, кто мне завидует!
— Если бы только языки, — сказал Марцинкус, — но здесь дело похуже... — Смерть показывает, — несмело докончил он, — тут настоящий гроб выстроен!
Все столпились посмотреть на этот гроб. Органистиха сперва чуточку приуныла, но, вспомнив, что она моложе и своих шабров и мужа, снова успокоилась:
– Вырежьте его, выбросите, и никто тогда не умрёт; а может, он с мёдом – тогда съедим и с гробом вместе.
Шабры, вырезав продолговатые, утолщённые на одном конце соты, бросили их в блюдо.
 — Хоть бы пустые были, — молвил Балтакис, — может, тогда бы пронесло беду; а то смотрите — полные! Придётся кому-нибудь ноги протянуть!
Женщины и дети, обступив блюдо, удивлялись:
– Ой-ой, какой!
– Ой-ой, какой чорт! – передразнивая всех, вдруг тоненьким голосом закричал сзади Станкус.
– Смотри, я отрежу тебе язык! – пригрозил Марцинкус, повернувшись к нему с ножом в руке. – Как это можно, так возле пчёлок ругаться? Чорт в тебя вселился, что ли?
Тут все засмеялись, зашумели. А в это время Балтакис похоронил «гроб» в блюде под другими сотами. Все вокруг только облизывали пальцы, позабыв о неприятном впечатлении. Закрыв улей, шабры принялись отведывать мед, то и дело вытирая со лба выступающий пот. Оглядевшись, Балтакис сказал:
– Ещё один остался – улей Станкуса, но мы его открывать не будем, чего он руга...
– Ой-ой, как можно? Мои пчёлушки – как коровушки! Ребята, — кричал Станкус, — не знаете, где уполовник? Принесите-ка мне его.
Потом скинул пиджак и засучил рукава:
— Давайте топор, откроем улей и выберем мед уполовником, тогда и выйдет — чортовы пчелы, чортов и мед.
Станкене, чуть не плача, кинулась к нему, отталкивая этого «сумасброда» и «пропойцу», и со слезами стала просить отца осмотреть и её улей.
– Убирайся вон из сада! — крикнул на зятя рассерженный Балтакис! — А не уйдешь, не бывать тебе моим шабром, тогда уж не сунешься к пчелам.
— Пчелки божьи, божий и мед! — взмолился издали Станкус, сложив руки.
Когда открыли улей, у Балтакиса и досада прошла: соты, полные меду, так и переваливались через нож в блюдо.
Кончив с пчёлами, он благословил их и перекрестил, а мёд и воск шабры потащили в клеть. . Гости вернулись в избу, где Балтакене уже ждала всех с обедом. Над столом клубился пар от блюд с мясом, у печки шипел самовар, в печке тушились клёцки.
— Садитесь, садитесь все! — суетилась Балтакене, — угощайтесь, присматривайте за детьми, а то я одна не управлюсь...
Гости собирались к столу, подталкивая друг друга. В это время отворилась дверь, и госпожа органистиха, с тарелкой, наполненной сотами, шагая через порог, сказала:
– Слава Иисусу Христу!
Из-за шума её сперва не расслышали. Подойдя к столу, она ещё громче повторила свой возглас; тогда все отозвались:
– Во веки веков, аминь!
Тарелку поставили посреди стола. Добрую органистиху посадили за стол. Бабы собрали всех детей — и своих и госпожи органистихи. Усевшись, все принялись за мед, славили пчел.
— Вот божья тварь всем нам медку нанесла. А сколько ей работы было!.. Сколько ей пришлось цветочков высосать! Без ее трудов и церковь не обходится...
Станкус принес две бутылки разведенной медом водки, поставил их на стол и засмеялся:
— Вы вот пчелам хвалу воздаете, так воздайте хвалу и чорту, что научил людей водку гнать...
– Ну тебя, ты минутки не посидишь, чтобы чорта не помянуть, — рассердился Балтакис.
— Будьте здоровы, шабры! — обратился Станкус к Балтакису и, налив чарку, выпил. – Ну и вкусная! Здорово, шабёр, – выпил он вторую и снова налил.
Станкене бросилась к нему, отняла чарку, и шабры стали пить поочерёдно, начали обедать. Закусывали вперемежку хлебом с медом, мясом, клецками, творогом, маслом, пили водку, чай, пиво... Вдруг во дворе залаяли собаки. Пришёл старик нищий. Присев у печки, он тяжело дыша, прочитал молитву, косясь на стол.
– Во-время попал старик! Надо и нищему дать мёду, – сказал Станкус, поднимая с тарелки ломоть сотового мёду.
– Как же! – крикнул Балтакис, удерживая его за руку. – Разве мед еда для нищего? Рад будет и куску пирога с пивом. И это для него редкое лакомство... Ну, пожалуй, еще маслом немножко помажем.
— Маслом? Еще чего! Словно нищий и всухомятку не съест, — подскочила Балтакене, – много они нам намолили...
– Не надо – так не надо, пусть останется на нашу долю, – сказал Станкус, швыряя соты назад на тарелку. – Но раз нищий не в счёт, на его долю пчёлы в следующем году и не нанесут...
– А ты что, хозяин здесь? – подскочил покрасневший Балтакис.
Балтакене остановила споры, сунув мужу в руку пирог и кувшин с пивом, чтобы он угостил нищего.
Потом уже все по-хорошему продолжали обед, пока не опустошили все блюда; наконец, на столе остались только крошки, кости да лужи разлитого чая и пива. Мало-помалу все отяжелели. Женщины потихоньку беседовали по углам. Мужчины — одни, захмелев, дремали, другие пошли проветриться или выкурить трубку. И большие и малые – все порядком угостились и ходили с отяжелевшими головами, еле-еле волоча ноги. Только один Станкус безустали ворочал языком.
– Ребята, петь! — крикнул он, усаживаясь на скамью посреди избы.
И тут же его окружила кучка малышей. Дети органиста, как самые бойкие, подсели, конечно, поближе.
— Ребята, прежде всего пропоем духовные песни, — сказал Станкус, — те самые, которые поет ксендз с органистом.
— Давайте, — подскочил старший сын органиста, — только вы, дядя, пожалуй, не сумеете... — Почему нет? Как сумеем, так и споем, — сказал Станкус. — Ксендз у алтаря кричит: «Повезло ли с бя-я-я? Нет ли половины для меня-я?» Органист отвечает: «Не повезло с бя-я-я! Отняли одного и-и-го-го-го!»
Ребята, разинув рты, слушали, а дети органиста спорили:
– Папа наш так не поёт.
— Ну, твой папа неученый! — смеялся Станкус. — Не умеет ни петь, ни баранов красть!
Все рассмеялись, одна Станкене, вытаращив глаза, кинулась ругать мужа, боясь, как бы госпожа органистиха не рассердилась.
— А теперь мой Пятрукас споет вам по-русски, — сказал Линкус. — Ну, Пятрук, кричи: «О Марися, приберися. . .» Увидите, как он поет... Пятрук, ну-ка начинай...
– Не в отца, видать, пошел Пятрукас, — смеялся Станкус, — отец такой мямля, а сын, смотри, какой ловкий...
— Какой я тебе мямля?.. — сорвался с места Линкус.
Снова пришлось вмешаться Станкене.
Для умиротворения ссорящихся она придумала забаву — «козу-дерезу». Взяла подушку, села посреди комнаты, один из малышей уткнулся в подушку лицом, другой шлепнул его по спине, а первый должен был угадать, кто его ударил; если он угадывал, тот становился на его место, а если нет, снова приходилось шлёпать его по спине, пока он не угадает, кто его бьёт. Вслед за детьми лег и Станкус. Увидев это, Линкус свил покрепче жгут, да как вытянет его вдоль спины! Ну, как тут не угадать, кто ударил? Сейчас же уложили и Линкуса. Станкус, схватив со стола кусок сыру, завернул его в платок и, размахнувшись, трахнул в отместку Линкуса по горбу.
Линкус и рот разинул. Все кругом стали смеяться, поднялся шум.
Таким манером и другие мужчины, заодно с ребятами, хорошенько отдули друг друга. Не сказать, что и бабам не попало, и им досталось — кому жгутом, кому ремнем. Почесав спины, досыта нахохотавшись, бросили они, наконец, «козу-дерезу».
Станкус принёс глиняный горшок, поставил посреди избы и крикнул:
– А ну, кто этот горшок расколет без клина?
– Ну вот, мне и топора не надо, не то, что клина, – подскочил Римейкис, – я и поленом расколю!
– А вот не расколешь! – спорил Станкус.
– А вот расколю. Давай спорить, что расколю.
– Идём... Ты что ставишь?
– Полбутылки, ну... валяй.
Побились они об заклад. Балтакис разнял их руки. Схватив полено, Римейкис — бац по горшку. Осколки подскочили до самого потолка.
— Ну что, вот я и заработал полбутылки! — хвастался Римейкис, опершись на полено.
— Ха-ха-ха! — захохотала вся изба.
Станкус закричал:
— А вот без клина дело и не обошлось! Разве в штанах у тебя нет клина?.. Да кто штаны без клина шьет?
Огорченный Римейкис грустно пробормотал:
— Эх, раньше бы меня надоумили! Я бы снял штаны и и выиграл.
Тут кто-то другой загадал такую загадку: кто иголку без нитки принесет?
— Госпожа шабриха принесет!
— Ишь какой, — засмеялась органистиха, – а сам не можешь принести?
– Почему не принести? Дело нетрудное. Разве иголка тяжёлая? А без нитки иголка еще легче, — так подзадоривали они друг друга, но никто не трогался с места.
– Если бы дома, я бы выиграл! – сказал Марцинкус. — У меня есть несколько несшитых овчин, вот я завернулся бы в овчины и принес бы, вот и было бы без единой нитки.
Пока остальные препирались, Станкус с детьми затеял игру в жмурки. Но женщины уже стали оглядываться – солнце-то уж совсем низко, пора по домам.
Первою побежала тётушка. А за ней стали расходиться и другие.

1898
Tags: 19 век, Литва, крестьяне, рассказ
Subscribe

  • Марыля Вольская

    Марыля Вольская (13 марта 1873 — 25 июня 1930) — польская поэтесса и писательница из Львова. Писала под псевдонимом "Иво…

  • Хелена Пайздерская

    Хелена Янина Пайздерская, урожденная Богуская (16 мая 1862 - 4 декабря 1927) - польская писательница, поэтесса, переводчица. Родилась в Сандомире…

  • Люцина Цверчакевичова

    Люцина Цверчакевичова (17 октября 1826 - 26 февраля 1901) - польская журналистка, авторка кулинарных книг и книг по домоводству. "...пани…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments