freya_victoria (freya_victoria) wrote in fem_books,
freya_victoria
freya_victoria
fem_books

Categories:

Мария Конопницкая "В последний путь"

Рассказ Марии Конопницкой. Оригинал "Martwa natura". Перевод Я. Кротовской.

Мне жаль, очень жаль, что я не могу вам рассказать, какой у него был вид, когда он стоял или ходил, каковы были движения его рук и головы, прямой или сутулой была его спина, и самое главное, какой у него был голос и взгляд. Не потому, упаси боже, чтобы мне вздумалось держать все это в секрете, а просто потому, что я впервые увидала его в минуту полного покоя, когда голова его лежала неподвижно, глаза были закрыты, руки сложены крестом, а в груди не осталось не только голоса, но даже и дыхания. Я увидала его в гробу.
Гроб был простой, сосновый, окрашенный в черный цвет, с плоским жестяным крестом на крышке. По обеим его сторонам стояли четыре свечи в тяжелых оловянных подсвечниках, составлявшие реквизит больничной часовни. Их зажгли в тот последний момент, когда тряский, подпрыгивающий на неровной мостовой одноконный катафалк остановился перед часовней и возница слез с козел, чтобы спустить приподнятые из бережливости края покрова.
В ту же минуту скрипнули больничные ворота, и появился сторож. К нему тотчас же подошел возница, взял понюшку табаку, аккуратно заложил в нос, чихнул и, утерев усы и нос рукавом траурного плаща, завел разговор. Воспользовавшись этим, лошадь понурила голову, взмотнула ею несколько раз и, прищурив свои красные глаза, заснула.
Тем временем в больничной часовенке глухо задребезжал колокольчик, служитель открыл дверь, и несколько прохожих, остановившихся при виде катафалка, поспешно вошли в часовню. Их было человек девять, десять. Старик-нищий в ветхой солдатской шинели, дворничиха из соседнего дома, прачка из дома напротив, мальчик с сапожной колодкой в руках, кучка детей, какой-то мужчина с поднятым воротником, только что вышедший из кабачка на углу, наконец крестьянин в холщевой одежде, босой, загорелый, обеими выпачканными глиной руками прижимающий к открытой груди порыжелую шапку.
Женщины, входя, крестились, затем приближались к гробу и с громким, хотя и равнодушным вздохом опускались на колени; мужчины останавливались у порога, отвечали нищему на его приветствие «во веки веков» и брали у него понюшку табаку. А дети сразу же с шумом расползлись по углам, прикасаясь пальцами к подсвечникам, черному деревянному ящику, на котором стоял гроб, и к стенам, по мертвенной белизне которых скользил желтый отблеск четырех слегка колеблющихся над тонкими свечами огоньков. Колокольчик все еще звенел фальшивым дребезжащим тоном...
Вдруг через боковую дверь, соединявшую часовню с больничным коридором, вошла полная, приземистая монахиня, опустилась на колени перед висящим на передней стене крестом и, сразу же поднявшись, энергичным, почти солдатским движением повернулась к дверям. Следом за нею вошли два больничных служителя, которые тоже преклонили колени, перекрестились и встали, готовые поднять гроб и нести его.
Было очевидно, что времени здесь попусту не тратят. Пора тебе родиться — так родись, пора помирать — помирай, и если хочешь быть похороненным, так торопись, а то ведь десяток других уже рождается и помирает.
Все это нетрудно было заметить по быстрому взгляду серых глаз, с явным нетерпением брошенному монахиней на входную дверь.
Между тем присутствующие подошли поцеловать руку «благодетельницы» — сперва дети, потом взрослые. Только крестьянин продолжал молча стоять у порога и широко открытыми глазами смотрел в одну точку.
— Кто это умер, благодетельница?—спросила дворничиха.
— Да так один какой-то, — небрежно ответила монахиня, взмахнув рукой в широком рукаве и даже не глядя на говорившую. Действительно, что может значить один какой-то там, где умирают сотни.
— А дети после него остались? — продолжала допытываться дворничиха.
— А как же! Кажется, трое или четверо.
Монахиня пожала плечами, словно сожалея о заблуждении тех, кто, умирая, оставляет детей; и все же в глазах ее промелькнуло чувство беспокойства за судьбу этих троих либо четверых.
Дворничиха и прачка принялись вздыхать и покачивать головами.
В это время трое детей, перешагнув через высокий порог, вбежали в часовню. Видимо, они шли издалека и очень торопились, лица их были потные и раскрасневшиеся.
Старшая из них, девочка лет десяти, в сером поношенном платьице, в плоской, перехваченной черной лентой шляпке и в сильно истоптанных башмаках, держала за руки двух мальчиков, младший из которых, малыш лет пяти, еле поспевал за ней, ковыляя на своих рахитичных ножках. Оба мальчика держали в руках соломенные шляпы, волосы их торчали кверху ежиком, большие черные галстуки резко выделялись на фоне цветных заплатанных курточек. Они шли, громко стуча башмаками, надетыми на голые загорелые ноги.
— А ну, идите-ка сюда скорей! — позвала их монахиня, стоявшая у гроба. — Что это вы так поздно? А бабушка тде?
И, не дожидаясь ответа, потянула девочку за рукав.
— Встаньте тут на колени и прочитайте молитву. Три раза «Отче наш», три раза «Богородицу» и три раза молитву за усопших. Только побыстрей!
Мальчики смотрели на монахиню испуганным взглядом. На смуглом лице девочки проступил резкий румянец, губы ее задрожали, на глазах навернулись слезы.
— Это дочка? — опять полушепотом спросила дворничиха.
— Дочка, самая старшая.
— А мать у них есть?
— Где уж там мать! Осенью еще тут у нас померла.
— А он-то с чего помер, благодетельница? — спросила прачка.
— Да бог его знает, моя милая. От чахотки, что ли! Кашлял, кашлял, ну и помер.
— А кто он был по профессии? — произнес человек с поднятым воротником, теребя желтую бородку.
— Уж какая там профессия! — пожимая плечами, ответила монахиня. — Не было у него никакой профессии — просто посыльным был. Ну, готово? — спросила она, обращаясь к стоявшим на коленях детям.
Девочка все еще держала братьев за руки, устремив на гроб глаза, из которых на ее серое поношенное платье катились крупные светлые слезы.
Сироты вскочили, точно по команде.
— Ну, так ждать больше нечего, — продолжала монахиня.— Если бабушка не пришла, так уж, видно, не придет. Трогаться надо... Выносите!
Приказ относился к служителям, остановившимся по обеим сторонам гроба и приготовившимся взять его.
Вдруг со стороны дверей послышалось постукивание палки, нащупывающей дорогу, и показалась полуслепая женщина, которая шла, широко открыв глаза с побелевшими зрачками и простирая вперед худую, иссохшую руку.
— Бабушка, бабушка!.. — пронесся по часовне шепот, и присутствующие расступились, давая ей дорогу.
— Сюда, бабуся! Сюда, дайте руку! — быстро проговорила монахиня, пытаясь подвести слепую к гробу.
Но старушка замахала худыми руками.
— Не надо, нет! Я все вижу. Я сама... все вижу! Казя! Ты здесь, Казя? — добавила она сухим, резким голосом.
Девочка оставила мальчиков и, подойдя к бабушке, поцеловала ее в руку.
— Что, — спросила старуха, — закрыли уже гроб, закрыли?
— Закрыли, бабушка... — и ребенок разразился безудержными рыданиями.
— Так пусть откроют, пусть откроют еще! Вот это я ему под голову принесла... Уж коли похороны, так пусть настоящие будут.
И трясущимися руками она развернула кусок обшитого оборкой ситца, к четырем углам которого были прикреплены бантики из дешевой белой ленты.
— Это под голову... пусть снимут крышку...
Она шла прямо к гробу, еще шире открывая полуслепые глаза, и, коснувшись его руками, отпрянула назад с каким-то глухим бормотанием.
— Казя! — позвала она опять. Но голос ее оборвался, и она беззвучно зашевелила запавшим ртом.
Монахиня сделала знак служителям, и один из них снял с гроба не приколоченную еще крышку.
Вот тогда я увидела желтое, как воск, лицо умершего с застывшим на нем каким-то жестким и мрачным выражением. Руки на впалой груди были скрещены, и в них был вложен ярко раскрашенный бумажный образок; вытянутые ноги наконец отдыхали после всех проделанных «концов» с письмом или с посылкой.
Присутствующие подходили ближе и подымались на цыпочки.
Второй служитель подсунул руки под покойника и наполовину приподнял его.
— Скорее, ведь держать-то тяжело, — сказал он, обращаясь к старухе.
Но та не выпускала из рук кусок ситца.
— Да разве я кому-нибудь?.. Я... мать, — бормотала она, постукивая своей толстой палкой по ступенькам, ведущим к гробу. — Да разве я кому? Сама родила, сама в последний путь снаряжу...
Однако она не смогла подняться. То ли силы ей отказали, то ли шаткие ступеньки были плохой опорой, но, так или иначе, подняться она не смогла.
— Казя!.. Казя... помоги! — сказала она изменившимся голосом.
Девочка подбежала к старухе и обхватила ее за талию.
— Сюда, бабуся, сюда... — говорила она, направляя руки слепой. — Здесь... вот здесь голова...
— Кладите же скорее! — воскликнул служитель с нетерпением.
Старая женщина, казалось, не слышала его. Она положила палку на пол, затем, протянув свои худые руки к гробу, стала ощупью стелить своему сыну последнюю постель.
— Ты боялся больничных похорон, — бормотала она вполголоса, — так вот тебе, сынок, настоящие, не больничные похороны... Не положат тебя в общую яму, не бойся, не положат... Гроб у тебя свой, купленный, не в долг взятый, за место заплочено. За двадцать лет, сынок, оплачена тебе квартира в освященной земле... Катафалк есть, четыре свечи есть, все есть. Пятнадцать рублей, сынок, я израсходовала... И все на тебя, не на себя. На себя я ничего не потратила, ничего, сынок! Коли ты раньше... так к чему они мне?
Она говорила все это с какой-то мучительной гордостью, покачивая седой головой.
Присутствующие вздыхали. Монахиня громко читала «Отче наш», глубоко засунув руки в свои широкие рукава.
— Ну! Положили уже или нет? — грубо спросил служитель и, не дожидаясь ответа, опустил труп на руки слепой.
— Ох! Ох!.. — простонала она вдруг и вся согнулась над гробом. — Ох! Ох!.. Возьми меня, Юзеф, в свой дом! В свой вечный дом...
Ее седая голова затряслась, а слезы, тяжелые, крупные, падали на грудь сына. С минуту длилась тишина, прерываемая рыданиями женщин. Дети смотрели испуганно, монахиня продолжала читать молитвы.
Вдруг слепая выпрямилась.
— Казя! — произнесла она своим прежним резким голосом.— Дай-ка детей! Пусть попрощаются с отцом.
Девочка с усилием подняла младшего на высоту гроба.
— Поцелуй, Манюсь, руку отца, — сказала она, тяжело дыша.
Но малыш в испуге отвернулся от гроба.
— Поцелуй же, раз я тебе говорю! — настаивала сестра, держа его на весу.
Бабушка вдруг протянула руку и, нащупав голову внука, прижала ее к сложенным накрест рукам умершего.
— Юлек, — сказала девочка, опустив на пол младшего брата, — теперь ты попрощайся с отцом.
Старший мальчик сам подошел и, поднявшись на цыпочки, поцеловал отцовский рукав.
Бабушка и его головенку прижала к груди трупа.
— Смотри и запомни, — проговорила она, — что хоть твой отец и в больнице помер, похороны у него настоящие... И гроб у него, и все как полагается... Запомни это!
— О, господи! — теряли терпение служители. — Если бы со всеми была такая морока, так мы бы не успели и половины всех дел переделать.
Девочка потянула старуху за рукав. Послышались удары молотка. Это приколачивали крышку гроба.
— А табличка? Табличка где?—спросила вдруг старуха.
Служитель взял табличку, лежавшую в углу. Старуха ощупала крышку и указала место.
— Здесь... здесь — прибить! А покров наверх!
Покровом она называла кусок ситца, свисавший из-под крышки.
— Казя! — добавила она. — Ты смотри, ровно ли прибивают. Ведь за все это заплочено... И ленту чтобы видно было.
Двумя ударами молотка была прикреплена табличка с надписью:
ЮЗЕФ ЩЕПТЕК
ГОРОДСКОЙ ПОСЫЛЬНЫЙ
ПРОЖИЛ 43 ГОДА.
Более точной рекомендации для первого знакомства трудно было требовать.
— Давай!.. Правее!.. Не так! С той стороны! Выше! Хватит! — выкрикивали по очереди оба служителя, после чего гроб понесли к выходу.
Нищий в ту же минуту заохал и стал громко читать заупокойную молитву, рассчитывая на подаяние.
Услышав его голос, старуха забеспокоилась и стала рыться в карманах.
Однако она ничего не нашла.
— Ведь был еще где-то, — пробормотала она, — грош... или два...
Я подошла и протянула девочке несколько мелких монет.
Она сразу поняла и, не говоря ни слова, взяла две монеты и протянула их бабушке.
— Есть, бабуся... — сказала она, — есть деньги.
Слепая высоко подняла голову и протянула руку.
— Вот, возьми, — сказала она. — За душу усопшего раба Юзефа. И не говори, что пришлось даром молитву читать. Пусть уж будут настоящие похороны!
С высоко поднятой головой она медленно вышла из часовни, тяжело постукивая палкой.
Tags: 20 век, Европа, Польша, бедность, классика, польский язык, рассказ, русский язык, смерть
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments