freya_victoria (freya_victoria) wrote in fem_books,
freya_victoria
freya_victoria
fem_books

Мария Конопницкая "Юзик"

Рассказ Марии Конопницкой, в старой орфографии, перевод немного сокращенный. По изданию: "Книжка за книжкой" , кн. 184-ая. Оригинал - "Józik Srokacz"
Сидѣли мы всѣ за столомъ.
Туманное, сѣрое утро смѣнилось прекраснымъ солнечнымъ сентябрскимъ днемъ. На блѣдной лазури неба носились легкія тѣни паутины. Чрезъ открытыя окна видно было надъ дорогой золотистое облако пыли, поднятое стадомъ. Скотъ гнали на водопой. Въ воздухѣ, наоыщенномъ бодрящимъ запахомъ свѣже­вспаханной земли, раздавался могучій ревъ быка.
Было такъ тепло, что пчелы роями летѣли на позднюю гречиху, а мошки столбомъ стояли въ воздухѣ. Изъ огорода, доносился смутный говоръ женщинъ, занятыхъ уборкой овощей. Но всѣ эти звуки покрывались гуломъ и скрипомъ молотилки. На ея открытомъ приводѣ сидѣлъ Юзикъ и весело посвистывалъ.
Несмотря на жару, онъ былъ въ полушубкѣ. Утромъ было ему холодно, а теперь не хотѣлось ужъ сбрасывать. Распоясавшись, мальчикъ распахнулъ полушубокъ и сдвинулъ фуражку со вспотѣвшаго лба на затылокъ.
Онъ никакъ не могъ сладить съ длиннымъ кнутомъ и завязывалъ на немъ узлы, чтобы онъ былъ покороче.
Наконецъ, онъ покончилъ съ кнутомъ и, похлопывая имъ, покрикивалъ на отстающихъ лошадей:
— Ну, малыя! Впередъ! Ну ­же, ну!
Изъ отворенныхъ настежъ воротъ риги доносился смѣшанный говоръ многихъ голосовъ. Тамъ дѣвушки, подъ свистъ Юзика, старались перещеголять другъ друга въ работѣ, въ пѣсняхъ и шуткахъ.
Все это можно было видѣть и слышать изъ открытыхъ оконъ господскаго дома, гдѣ мы сідѣли.
У насъ за господскимъ столомъ было шумно и весело. Всѣ только что вернулись съ охоты, и у каждаго была припасена какая нибудь исторія о невѣроятной удачѣ или неудачѣ. Двѣ красивыя собаки вертѣлись окола стола и глядѣли на охотниковъ своими умными глазами.
Среди охотниковъ возгорѣлся споръ о томъ, у кого ружье было лучше. Шутили, смѣялись. Затѣмъ принялись за ѣду и бросили спорить.
Въ это время въ окно влетѣла большая сѣрая бабочка и закружилась надъ столомъ.
— Мертвая голова!— проговорилъ кто­то изъ дѣтей и протянулъ руку, чтобы поймать ее.
За столомъ воцарилась такая тишина, что ясно слышенъ быль шумъ крыльевъ бабочки, хотя молотилка на гумнѣ шипѣла и пыхтѣла, а Юзикъ свистѣлъ. Вдругъ свистъ этотъ прервался, и Юзикъ крикнулъ нетерпѣливо:
— Тпру! Тпру!.. А чтобъ тебя...
Машина продолжала гудѣть. Казалось, всѣ колеса и шестерни стонутъ и скрипятъ съ какой­то безконечной болью.
— Тпру!.. Тпру!.. - раздался опять сердитый голос Юзика.
— А чтобъ на васъ немочь!.. Тпру­у­у!.. крикнулъ онъ еще разъ протяжно. Въ голосѣ его ясно слышался какой­-то страхъ.
И въ этотъ­же момснтъ раздался рѣзкій, прерывистый крикъ, крикъ страшной боли и ужаса.
— Помогите! ПомогитеІ.. — послышались людскіе голоса.
Шумъ машины прекратился. Она стала... Мы всѣ вскочили изъ­за стола. Одни бросились въ прихожую, другіе— къ окнамъ. Додумали, что случился пожаръ...
Съ гумна бѣжала работница, вытянувъ руки впередъ она кричала:
— Ой, Боже мой! Боже мой! Ой, Боже мой!..
— Что такое? Что случилось?
— Юзикъ... Ой, Боже мой! Юзикъ... Юзику руку оторвало.
Всѣ бросились во дворъ.
Черезъ дворъ съ какимъ­то нечеловѣческимъкрикомъ, мчался какъ вихрь Юзикъ, прямо къ колодцу и оставлялъ за  собой кровавый слѣдъ. Онъ добѣжалъ до колодца, завертѣлся на мѣстѣ, схватился за грудь, свалился и потерялъ сознаніе.
Трое парней подняли мальчика и понесли его. Теперь его можно было лучше разглядѣть. Голова безжизненно свѣшивалась, глаза были закрыты, зубы стиснуты, губы посинѣли, лицо казалось совсѣмъ мертвымъ. Онъ былъ безъ полушубка. Рубаха и куртка были на половину сорваны съ груди. У праваго плеча, возлѣ самой шеи, висѣли длинные
кровавые клочья мяса. Лѣвую, безжизненно висѣвшую руку, п­оддерживалъ одинъ изъ рабочихъ. Люди молчали.
— Направо! Къ флигелю! — раздался короткій приказъ хозяина и снова наступила тишина.
Одна изъ работницъ громко заголосила.
— Бабы, убирайтесь прочь!— снова послышался голосъ хозяина и опять все затихло.
Вошли въ низкія сѣни, осторожно переступая черезъ высокій порогъ и наклоняя головы...
У колодца осталась лужа крови. Солнце переливалось въ ней тысячами блестокъ. Другую такую же лужу жадно впитала земля у привода, отъ котораго другой мальчикъ поспѣшно отпрягалъ лошадей.
Его посылали на лошади за докторомъ и фельдшеромъ.
***
И вотъ всегда мнѣ такъ везетъ! — проговорилъ хозяинъ, вернувшись изъ флигеля и швыряя шапку на столъ.
— Не успѣю подыскать человѣка къ молотилкѣ, какъ съ нимъ ужъ что нибудь случится. Былъ Андрей—женился; былъ Симонъ — взяли въ солдаты.
Теперь вотъ этотъ...
— Какъ это съ нимъ случилось?
— Очень просто! Сначала у него кнутъ попалъ въ шерстерню. Онъ сталъ его вытягивать, въ это время прихватило туда­же полушубокъ, а потомъ и руку.
— Развѣ онъ не могъ остановить лошадей?
— Видно, не могъ! Да вѣдь достаточно, чтобы разъ шестерня повернулась... Хозяинъ вздохнулъ и махнулъ рукой.
— А я вамъ скажу, сосѣдъ, — вмѣшался другой гость,— что всѣ эти машины ничего не стоятъ. Прежде молотилъ мужикъ цѣпомъ, и хорошо было. А теперь...
— Да вѣдь тогда барщина была! А при барщинѣ всякій дуракъ былъ умникомъ, ­— замѣтилъ другой гость.
— Но все­-таки для такого случая надо имѣть мое счастье, — проговорилъ хозяинъ. Какъ разъ на прошлой недѣлѣ одинъ день молотьбы не было, и я хотѣлъ приказать обгородить шестерню досками. Осторожность никогда не мѣшаетъ. Ужъ держалъ въ рукахъ трехрублевку и собирался послать конюха за досками, какъ нанесло изъ города, знаете, того чернаго еврея за зерномъ. Я заговорился съ нимъ, и мое намѣреніе совершенно вылетѣло изъ головы.
Теперь мнѣ такъ тяжело...
Онъ снова отвернулся къ окну и глядѣлъ на низкую темную дверь флигеля. Передъ дверью на желтомъ пескѣ виднѣлись большія бурыя пятна.
— И, и!.. Что тамъ тяжело! ­ утѣшали его гости. — Если ­бы все принимать къ сердцу, то съ ума бы можно сойти.
— Ей Богу, правда! А куда вы за досками хотѣли послать?
— На лѣсопильный заводъ.
— Ну вотъ, видите, послали­ бы вы за досками или нѣтъ, вышло бы одно и то же. На заводѣ теперь досокъ мало и дерутъ по гривеннику за аршинъ. А кто станетъ платить такую цѣну? Огородить шестерню стоило бы дорого. Тогда ужъ не три рубля, а и пять не хватило­ бы.
Однако хозяина не успокоили эти разговоры.
— Кто знаетъ, — проговорилъ онъ задумчиво, — можетъ быть, еще за другимъ докторомъ придется посылать.
— Ого­го!.. еще за другимъ! Сейчасъ ужъ и за другимъ. Можетъ быть, вы еще за профессоромъ въ Варшаву пошлете? Вы хотите привезти двухъ докторовъ для одного мужика?
— Нужно, во что­бы то ни стало, спасти его! Вѣдь онъ третій годъ у меня работаетъ...
— Работаетъ — потому что за это ему платятъ! Велика важность, что мужикъ работаетъ! Не у васъ, такъ гдѣ нибудь въ другомъ мѣстѣ работалъ бы. Даромъ что­ли онъ для васъ трудится!
— Даромъ не даромъ; а все-таки я обязанъ...
— Вотъ вы и исполняете эту обязанность. Послали за докторомъ, за фельдшеромъ; рабочій лежитъ въ постели, на матрацѣ... Вы думаете — онъ будетъ работать за двоихъ, когда выздорэвѣетъ? Будетъ помнить ваше добро? Какъ­бы не такъ! Ска­жетъ: «калѣка я»... А то и своруетъ одной рукой также исправно, какъ дѣлается это двумя.
— Такъ­то такъ,—промолвилъ хозяинъ, но видите­ ли, ближній докторъ молодъ ; неопытенъ, а въ большомъ городѣ есть хороший хирургъ. Жаль вѣдь парня...
— Помилуйте!— прервалъ раздраженно гость, — такая заботливость — не шутка! Четверку лошадей придется гонять, дня два. А лѣкарство! А пища! А фельдшеръ вдобавокъ! Это кушъ изрядный!
— И угораздило­ же!..— проговорилъ хозяинъ.
Въ эту минуту въ деревнѣ раздался стукъ колесъ. Собаки залаяли. Пріѣхалъ докторъ. Всѣ высыпали на крыльцо. Во флигелѣ поднялась суматоха.
Молодой докторъ прежде всего велѣлъ бабамъ уйти. Онѣ стояла въ сѣняхъ и голосили. Затѣмъ оглядѣлъ комнату.
— Кровать къ окну, — коротко сказалъ онъ. — Полотна и теплой воды. Вотъ такъ.
Затѣмъ онъ обратился къ хозяину:
— Будьте такъ добры, пошлите сюда какогонибудь расторопнаго и сильнаго человѣка.
Позвали. Онъ вошелъ, согнувшись, а когда выпрямился чуть что не досталъ головой до низкаго потолка. Это былъ самый крѣпкій человѣкъ изъ всей дворовой прислуги и казался необыкновенно сильнымъ. Когда онъ взглянулъ на облитыя кровью подушки, на безжизненную почти голову Юзика, то началъ быстро моргать глазами и подергивать носомъ.
— Стань ближе, — обратился къ нему докторъ и подалъ ему тазъ съ водой. — Держи.
Фельдшеръ приготовлялъ губки и бинты. Докторъ обернулся.
— Господа, выйдите отсюда! —обратился онъ къ гостямъ.
Тѣ переглянулись, пожали плечами.
— Выйти такъ выйти! — проговорилъ одинъ гость.
—­ Съ мужикомъ, а какія церемоніи! — проговорилъ другой...
Остался только помѣщикъ да докторъ. Да въ углу еще остался десятилѣтній ребенокъ, старшій сынъ помѣщика. Докторъ его не замѣтилъ.
Началась перевязка.
Юзикъ застоналъ и впалъ въ безпамятство. Настала тишина.
Слышно было жужжаніе мухи на окнѣ. Докторъ говорилъ коротко:
— Ножницы... полотно... губки... ниже... выше...
Мужикъ, что держалъ тазъ, старался какъ можно дальше стоять отъ кровати и во всю длину вытягивалъ руку съ тазомъ. Въ тазъ лилась кровь.
Время отъ времени мужикъ зажмуривалъ глаза и отворачивался.
Вдругъ онъ поблѣднѣлъ, руки его задрожали.
— Ваше благородіе... я не могу... я упаду... Передайте тазъ кому­нибудь... упаду ..
Помѣщикъ оглядѣлся кругомъ, — никого не было.
Самъ онъ держалъ подушку и приводилъ Юзика въ чувство.
— Я подержу, папа!­ раздался голосъ мальчика.
Сынъ помѣщика выбрался изъ угла, подошелъ къ кровати и своими тонкими рученками взялъ окровавленный тазъ. Онъ былъ тяжеловатъ, но мальчикъ стоялъ твердо и смотрѣлъ на Юзика широко открытыми глазами. Мужикъ­ же, отдавъ тазъ, шатаясь, направился къ двери.
Въ эту минуту больной застоналъ и открылъ глаза. Открылъ, пошевелилъ губами и, съ трудомъ приходя въ себя, остановилъ взоръ свой на мальчикѣ. Мальчикъ также смотрѣлъ на него. Словно заколдованный, глядѣлъ онъ на больного широко открытыми глазами.
Кто знаетъ, что разсказали другу другъ эти два встрѣчные взгляда. Одинъ изъ нихъ выражалъ серьезное удивленіе, другой смертельную муку.
— Юзикъ! — казалось, говорили глаза ребенка. — Юзикъ, отчего ты умираешь? Изъ­-за чего?
— Ой, — жаловался угасающій взоръ Юзика, — пожалѣли въ нѣсколько аршинъ досокъ... и не много, кажется, всего на огородку машины, а пожалѣли... оттого я и умираю... изъ­-за этого...
— Юзикъ! — снова заговорили широко открытые глаза мальчика. —Юзикъ, а гдѣ твоя рука?..
— Ой, осталась рука моя тамъ, гдѣ я работалъ, трудился для васъ... хлѣбъ, всякое добро вамъ добывалъ... Ой, осталась она тамъ, на пескѣ, вся въ крови...
Вѣки мальчика начали вздрагивать. Глубокая морщина легла на его лбу, и двѣ крупныя, свѣтлыя слезы упали въ тазъ съ кровью.
Раненый закрылъ глаза съ глухимъ и протяжнымъ отономъ.
***
Черезъ двѣ недѣли Юзикъ умиралъ.
Было утро. Бабы узнали, что къ Юзику ѣдетъ священникъ и сбѣжались въ избу. Побросали онѣ горшки и миски въ печкѣ, захватили ребятъ на руки и пришли. Шептали онѣ въ полголоса молитву, вздыхали и утирали носы.
Двери въ избу поминутно открывались и закрывались; народъ вое прибывалъ. Вышедшіе говорили: «Слава Отцу и Сыну»... а въ избѣ отвѣчали: «во вѣки вѣковъ». Все это походило на какой­-то странный молебеиъ съ короткими перерывами.
Въ перерывы велись разговоры. Пришедшіе разспрашивали о больномъ. Ето пришелъ раньше — толковалъ о дѣлахъ. Теперь ужъ никто не мѣшалъ разговаривать и вздыхать при Юзикѣ. Его скоро окружитъ вѣчная тишина... Да, Юзикъ умиралъ... Мать его билась головой объ полъ, кричала и рыдала... То одна, то другая баба подымалась на пальцахъ и черезъ головы заглядывала на кровать.
Тамъ лежалъ Юзикъ съ закрытыми глазами.
Темныя и впалыя вѣки казались двумя пятнами на желтомъ лицѣ. Откинутые назадъ съ висковъ густые волосы открывали лобъ. Двѣ поперечный морщины прорѣзали его. Возлѣ губъ легли глубокія страдальчеокія складки. Свѣча, освѣщенная въ праздникъ Срѣтенія Господня, бросала отблескъ на обостренная черты лица. Единственная рука, сухая и безкровная лежала на груди его. Грудь вздымалась отъ рѣдкихъ глубокихъ вздоховъ.
Послѣднюю ночь Юзикъ провелъ очень неспокойно. Вскакивалъ, кричалъ на лошадей; собирался идти къ матери за чистой рубахой, жаловался, что рука болитъ, а надо готовить рѣзку для скота. Ой, какъ болитъ! та... правая... онъ ее поранилъ, помнится, когда строгалъ кнутовище для барченка. Изъ осины строгалъ его, изъ жалостнаго дерева. Осина
хоть и дерево, а затряслась вся, когда умиралъ Спаситель... Порѣзалъ онъ руку и полилась изъ нея кровь... На полушубокъ полилась, на куртку, на рубаху... цѣлая лужа крови... Ой, какъ болитъ эта рука! Ой, какъ тяжело! О!..
Со стономъ падалъ онъ на подушку, а черезъминуту снова вскакивалъ и бредилъ. Эта была тяжелая мучительная ночь.  Подъ утро жаръ прошелъ. Юзикъ захотѣлъ напиться и заснулъ. Спалъ онъ часа три. Проснулся и глядѣлъ спокойно и, казалось, обдумывалъ что то. Потомъ нѣсколько разъ глубоко вздохнулъ, кликнулъ подпаска и сказалъ ему:
— Сбѣгай, Андрюшка, къ хозяину. Пускай въ волость пошлетъ за старшиной, буду завѣщаніе писать. Бѣги скорѣй, а то я умру сегодня.
Мальчикъ бросился со всѣхъ ногъ.
Юзикъ смотрѣлъ ему вслѣдъ и, когда дверь за нимъ закрылась, сказалъ:
— Я ужъ это давно обдумалъ. Еще когда докторъ мнѣ руку рѣзалъ.
Юзикъ сталъ волноваться и нетероѣіиво поглядывалъ въ окно.
— Хоть бы скорѣе! Хоть бы скорѣе! — повторялъ онъ нетерпѣливо.
Наконецъ, пришелъ помѣщикъ. Послышался и стукъ колесъ: пріѣхалъ старшина и писарь.
Безжизненное лицо Юзика оживилось. На привѣтствіе старшины онъ отвѣтилъ внятно. Затѣмъ сталъ слѣдить за писаремъ, который приготовлялъ столъ и бумагу. Когда все было готово, Юзикъ попросилъ поднять себя повыше на подушкахъ и громкимъ, яснымъ голосомъ проговорилъ:
­ — Я буду говорить, что и какъ, а писарь... все пусть аккуратно записываетъ.
Настала мертвая тишина.
— Во имя Отца, — началъ Юзикъ и со стономъ остановился: не было у него правой руки, чтобы перекреститься...
Голова его откинулась назадъ, глаза закрылись.
Думали, что онъ умираетъ. Однако онъ оправился и продолжалъ:
— Пускай писарь записываете.. Во имя Отца и Сына и Святого Духа, аминь. Я Іосифъ Срокачъ, по прозванію Кобылякъ, потому что есть еще другіе Срокачи... но тѣ изъ другого рода...
Онъ остановился, не зная, какъ говорить дальше.
Подумалъ и продолжалъ:
— Будучи въ здравомъ умѣ... да, въ здравомъ умѣ, хоть и безъ одной руки, которую взялъ у меня Христосъ... — Юзикъ глубоко вздохнулъ и продолжалъ такъ: — такъ какъ милосердному Богу, Единому во Святой Троицѣ, угодно призвать меня къ себѣ и причастить къ Святой Своей Славѣ и жизни вѣчной, не по старости или болѣзни, а благодаря несчастію, которому онъ попустилъ случиться со мной, я Юзикъ Срокачъ, владѣющій послѣ отца, Якова Срокача, тремя десятинами земли въ Кобылымкахъ, завѣщаю эту землю своему господину и хозяину и госпожѣ своей, отъ которыхъ я, прослуживши три года, не видѣлъ никакой обиды. Теперь умираю благодарный и уважающій ихъ за то, что въ несчастіи ухаживали за мной. Они приглашали докторовъ, ночью стерегли, днемъ кормили и поили, ничего не жалѣли и не брезгали мной. Прошу покорно, чтобы матери моей дозволено было спокойно дожить свой вѣкъ на моей землѣ. Для того ­же чтобы эта земля послужила моимъ господамъ хоть немного на пользу, пусть они употребятъ ее на маленькаго барчука. Покорно прошу принять это. Затѣмъ поручаю всѣхъ Богу, благодарю за добро и прошу похоронить меня... Аминь!
— Юзикъ, Юзикъ! Что ты?— зарыдалъ помѣіцикъ и бросился ему на грудь. — Вѣдь черезъ меня ты умираешь! Черезъ меня безвременно уходишь съ этого свѣта! Черезъ тѣ проклятыя доски, которыхъ не было у шестерни! Юзикъ! Сердце у меня разрывается! Ничего я не хочу! Не приму! Я подавился­бы хлѣбомъ съ твоего поля! Ничего не хочу! Я похороню тебя, какъ сына родного! Крестъ, распятіе поставлю... Юзикъ, Богъ съ тобой!
Съ минуту слышался только громкій плачъ хозяина.
— Ой, не нужно, баринъ, —проговорилъ, наконецъ, Юзикъ измѣнившимся голосомъ, — не нужно распятія! Была уже мука и кровь была!.. Тамъ, гдѣ руку я оставилъ, тамъ Милосердный Богъ поставилъ для меня крестикъ Своею Святой Рукой... А землю примите... Иначе совѣсть моя не будетъ спокойна... я... Писарь, скорѣе дайте бумагу для подписи.
Онъ говорилъ все тише, съ усиліемъ. На лбу выступилъ потъ, голосъ прервался, въ груди хрипѣло.
Однако онъ протянулъ руку къ бумагѣ.
­­ Подержите...— и поставилъ подъ своимъ завѣщаніемъ три креста. Потомъ слѣдилъ горящими глазами за подписью свидѣтелѳй... Старшина приложилъ печати...
Тогда только Юзикь вздохнулъ глубоко. Смертельно измученный, онъ опустился на подушки.
Спустя три дня Юзика хоронили.
Tags: 20 век, Европа, Польша, классика, крестьяне, польский язык, рассказ, русский язык, смерть
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments