Ольга Майорова (maiorova) wrote in fem_books,
Ольга Майорова
maiorova
fem_books

Categories:

Филиппины: Луалхати Баутиста

Луалхати Баутиста [Lualhati Bautista] -- едва ли не самая популярная на Филиппинах писательница. Родилась она в Маниле, в сорок пятом, победном и голодном году. Закончив среднюю школу, Баутиста в лицее выбрала журналистику, но очень скоро забросила учёбу, с головой ушла в феминистическую деятельность и в писательство. Романы Луалхати Баутисты называют энциклопедией филиппинской жизни. "Гапо" [‘GAPÔ] имеет подзаголовок "некий белый филиппинец в мире темнокожих американцев" -- это и политический роман о военных базах США, и рассказ о городе Олонгапо (сокращённо Гапо), где одна из баз размещается, и печальная история метиса, сына американского военного и филиппинки. "Семидесятые" [Dekada '70] -- хроника правления Маркоса с точки зрения, как писали раньше, простой городской женщины, матери пятерых детей. Правда, Аманда Бартоломе далеко не так проста, как может показаться. "Дитя, дитя, как тебя создали?" [Bata, Bata… Pa'no Ka Ginawa?] -- размышление о материнстве и социальном активизме. Один из последних романов "Шестьдесят в большом городе" [Sixty in the City] посвящён жизни трёх подруг из столицы. Гуйя, Рода и Менанг всю жизнь стремились быть хорошими жёнами, заботливыми матерями и усердными домохозяйками. А теперь обнаруживают, что мир -- это не только дом и семья...



Произведения Луалхати Баутисты известны за рубежом гораздо меньше, чем того заслуживают: она пишет на национальном языке, по-тагальски. Я очень надеялась, что хоть про военные базы, да в СССР переводили. Но нашла только один небольшой рассказ конца семидесятых. Это вообще первый филиппинский рассказ, который я в своей жизни прочла. Не поняла абсолютно ничего. Почему дети так поступают с отцом? Посвящена ли мать? И в конце концов, почему так называется, кака така любовь?

Четыре истории о любви

Стартер нашей машины мощно порычал некоторое время и затих. Все четверо острили и хохотали, незлобно переругивались, опершись на откинутый капот двигателя.

Я испуганно подумал, что сядет аккумулятор. Несмотря на боль в ноге, поторопился нажать посильнее. Стартер тонко взвизгнул несколько раз, а двигатель слегка чихнул. Недаром, подумалось мне, доктор говорил, что после сильного приступа возможен временный паралич правой стороны тела. Острая боль в руке и ноге не проходила и даже усиливалась. Только я не стал жаловаться на это своим ребятам. Я вообще не люблю напоминать им о себе.

— Ну, что там? — высунулся я в окно. — Аккумулятор сядет! — Сёстры сгрудились вокруг Боя. На его лице играла лукавая ухмылка.

— Сели, пап. Подтолкни! Как только толкнёшь, запрыгивай внутрь… И подсоси побольше бензина! — Он с силой захлопнул капот. — Давай! — Все рассмеялись.

— Знаю я твои старые шуточки, — ответил я добродушно.

Я давно уже не обращаю внимания на их постоянные подшучивания над моей физической слабостью. А их мать как-то сказала: «Ты хоть посмотри на своих детей! В отличие от тебя они все время помнят о тебе. Знай это».

Раздался слабенький голосок Ланы:

— Толкай, толкай!

Дети подталкивают машину все вместе. Она и в самом деле прочная, это всем машинам машина, только что-то двигатель не хочет заводиться.

Лиза кажется безразличной, пока ей в голову не приходит разумная мысль, и от её безразличия не остается и следа:

— Что-то здесь сомнительно. А бензин-то у нас есть?

Взрыв всеобщего возмущения подтверждает её догадку. У кого же еще удастся выудить сегодня десять песо на бензин, кроме как у нашей мамы? Жизнь наша с давних пор была полна всяких стычек. Теперь из-за машины. Только Лана умеет ездить на машине без бензина! Вот тебе и «давай»!

— Я пришел, мам, — говорит Бой матери. — Не хочу входить, чтобы не наследить в доме.

Глоринг догоняет его и со злости отвешивает подзатыльник.

— Я с вами, — говорю я. — Надо заглянуть к Камило.

— Только поскорей, пап, ладно?.. — кричит Лана. — Пап, я пока порулю!

Все смеются. У нас всем известно о нашем с ней печальном водительском опыте. Раз она подавала машину назад, и я, отец, находился тут же, и всё же она едва не сбила человека.

— Нет, я просто не могу! Какой же ты глупый… — раздражённо начинает Глоринг. — Тебе за неё столько бы дали в антикварном магазине!

Все как один делают «ш-ш-ш-ш», успокаивая мать.

Я с ними всегда немного робею. Помню, как-то я задремал ненароком и через некоторое время почувствовал, что методично бьюсь головой о стенку буфета, а мои близкие перешептываются и смеются надо мной.

— Зачем вы лазили в багажник? — строгим голосом говорю я. — Мне все видно.

— А-а, это, наверное, мама нас выдала!

— Я сам всё вижу.

— Поехали. Не то попадём в самый час пик, — высказывает опасение Лиза.

— Я сяду за руль, Лана. Все должно быть поровну, — убеждает Бой сестру.

— Ты с нами? Да, пап? — кричит Лана. — Поехали! Только ты не ругай нас, как тогда под мостом… а то мы тебя высадим!

Этим глупышкам только дай повод посмеяться. Пожалуй, мне сегодня не отдохнуть.; Придется их развлекать.

— Я вижу, вы опять роетесь в багажнике.

— Там только запасное колесо!

— А где же мои старые картины?

Все обменялись многозначительными взглядами. Чтобы выручить их, Лоурдес ответила:

— Папа, это они задумали покататься. Но я, кажется, должна к ним присоединиться… У Джуниора кончилось лекарство.

Вот так.

Удача выпадает, как счастливый билет!.. Если бы только не Лоурдес, я бы ни за что не разрешил им «прихватить», как они это называли, старинные картины, которые оставил мне в наследство мой покойный друг. Они были очень дороги мне. Однако машина, наконец, завелась. Теперь поехали! Ради Лоурдес.


«Мы вам заплатим, — просили мы доктора, — вылечите только в своей больнице её мужа». Но доктор ответил, что уже нет никакой возможности, что они и так только и делают, что пичкают его наркотиками, а у него все легкие источены, в кавернах, и надежды на излечение нет.

Что будет, когда умрет Джуниор?.. Бедные мои внуки… Впрочем, сейчас я больше жалею своих детей. Четверо внуков живут в довольстве с дедушкой и бабушкой, родителями Джуниора. Лоурдес сама отдала их. Им все трудней было оставаться в этом доме, постоянно испытывая страх, не заразились ли они от отца. И все же, легко ли детям без Лоурдес? Всю ночь напролет она, моя старшая дочь, мой первенец, проводит за пишущей машинкой… Она вынуждена брать много переписки, которую достает для неё Лана. Но меня изо дня в день одолевает сомнение, нужно ли на самом деле ей так много печатать. По крайней мере незачем брать столько работы на заказ. Что, в этих студиях на радио или телевидении нет своих машинисток, чтобы перепечатывать сценарии? Наверное, пусть лучше всемогущая подруга Лорна через своего приятеля, режиссера-постановщика на телевидении, устроит её на работу, раз считает её «способным сотрудником» (не поэтому ли и Лана ощущает, как мне кажется, что ей надо всё время общаться с талантливыми людьми, чтобы не зачахли её собственные способности? В своё время она хотела стать артисткой… Разбитые мечты!). А эту машинку, которую дала ей сестра, отдать бы кому-нибудь внаем без возврата.


Лана. Я не склонен плохо думать об этой моей дочке. Но мне тяжело и больно оттого, что она проявляет ко мне как к отцу неуважение. Спросил её: «Кто же это помог тебе, Лана, сделать такой живот?» А она с откровенностью, какую не часто встретишь, отвечает: «Джо его зовут. У него есть жена, папа».

Этот наш разговор так и не выходит у меня из головы, прямо жжёт меня.

«К-как же это?» — говорю и даже вроде заикаться стал. А она, потупившись, мне в ответ: «Я его люблю». — «Д-да ты в-ведь знаешь, что у него есть жена, доченька!» Взглянула она на меня, в глазах слезы, а сама твердит одно: «Но я его люблю! Я его люблю!»

Горестные думы вызвала у меня эта дочкина откровенность. Сколько у неё ещё иллюзий. И чего стоит эта её искренность! Вскоре её милого уже звали Джоном, а куда делся Джо? Я не спрашиваю. Да и кто мне ответит? Вот почему нужно учить своих детей жизни!

За Джоном последовал Эм. «Мой друг, папа». Месяцев шесть был ей «другом» этот Эм. Жила она отдельно, с ребёнком и прислугой. Было у неё ещё несколько «друзей», но я их даже и не знал. Зато мне стало известно, что мои клиенты и доверители в значительной части утратили веру в то, что я способен их защищать.

— Сверни на Тафт-авеню, Бой. Проводим папу, а потом развернёмся. — Лиза повернулась ко мне лицом. — Мы отсюда поедем покататься и возвратимся за тобой к дядюшке Камило. Ты смотри никуда не уходи оттуда.

Я порадовался про себя: они всё же помнят, что мне трудно ходить.

— Поезжайте, — ответил я.


Лиза, впрочем, частенько доставляет мне маленькие и большие радости. Поэтому меня, помню, особенно огорчило однажды, когда она побоялась сказать отцу правду. Похоже, это всё из-за ее постоянных мечтаний «выбиться в люди». И, похоже, не здесь, а в чужой стране. «Там, пап, естественно, жалованье платят долларами! Я рассчитаю так, чтобы можно было накупить всего за это время, а тут обменять на песо».

Но мечтает она обо всем этом не только ради себя, но и ради меня, матери, Лоурдес, ради своих племянников, ради Боя. Я, наверное, должен бы плакать от радости, но я плачу от невесёлых мыслей, одолевающих меня. Сколько же времени я не смогу видеть свою доченьку? Будет ли она вспоминать меня в той далёкой чужой стране? В голову лезут разные страхи: а вдруг с ней там что случится?

А сколько нужно всяких бумаг, чтобы получить разрешение на выезд: проверка благонадёжности, копия свидетельства об окончании школы, свидетельства, удостоверения с различных мест работы, справка о состоянии здоровья и т. д. и т. п., — сколько ей придется потратить денег и времени, прежде чем она получит свою зарплату в долларах! Меня к тому времени уж точно кондрашка хватит!

«Вот приедешь туда, Лиза, выйдешь замуж за американца», — поддразниваю я её, как и каждого из них.

Пусть и Лана не думает, что нынче мне станет полегче оттого, что у неё новый «дружок» — Тони.

Вот тебе и ещё один вопрос: почему же твоя зарплата остается всё на том же уровне? Почему при всех твоих заработках жизнь не становится легче?


Меня прямо трясёт от смеха. Отчего же на этот раз?

— Ну и глупцы же вы, — говорю я им. — Учишь-учишь вас, как вести себя в машине, а у вас одно хвастовство! Бой, прекрати вертеть баранку из стороны в сторону!

Лиза вдруг накидывается на меня:

— Ну, понесло… Что ты там делал у дядюшки Камило?

— Ему нужно было посоветоваться со мной насчет того, как быть с жильцами его квартиры. Он тут задумал её продать.

Это Лане не понравилось:

— Вот для чего ты пошёл… Ему было нужно!

— Господи, какая разница, оставьте меня в покое, пусть мне будет хуже!

Они замолчали все разом. Вероятно, я тут дал маху. Не стоило им рассказывать, зачем я отправился к Камило. Они меня любят, мои дети, любят по-настоящему, хотя они такие вот. Им не всегда нравится, что я делаю, что говорю как имеющий лицензию адвокат, хотя они и не очень сердятся — это только сегодня они обрушились на меня из-за моих друзей.

Внутри у меня что-то защемило, я сжал кулак правой руки, чтобы немного проверить себя, своё самочувствие. Наверное, опять что-то с сердцем. И было бы совсем плохо, если б тут вдруг не разрядил обстановку Бой, проговорив ни с того ни с сего:

— Я не желаю стать шурином какого-то америкашки.

На этот раз рассмеялась наша мама. Повсеместное распространение национализма, подогреваемое статьями, пьесами, кинофильмами и песнями, сделало патриотом и нашего Боя! Моего единственного сына, отъявленного хвастунишку и бездельника!

— Энгот [популярный персонаж комиксов и телепередач из серии «Филиппинская жизнь» глупый, ленивый и хвастливый], ты бы лучше занялся чем-нибудь. А то ни работать не хочешь, ни учиться.

— А мне и не нужно никаких должностей и званий, — отвечал этот глупец. Меня так и подмывало дать ему по загривку, но я почему-то не доставил себе этого удовольствия. — Лучше бы ты обеспечил меня капиталом.

Я знал, для чего ему нужен этот капитал: он прикупал товары для магазинчиков и бакалейных лавок в Маниле и в различных провинциальных дырах — на манипулировании ценами можно было делать неплохие деньги. Те, кому делать нечего, называли это «продать чуть дороже». Правда, могли накрыть. Таких вылавливала комиссия по контролю за ценами. Иногда на месте преступления заставала полиция. Приходилось ловчить. Я не находил себе места от беспокойства, пока Бой не возвращался домой.

«Ты, отец, конечно, верно говоришь, — частенько успокаивал меня Бой. — Естественно, приходится рисковать, прежде чем продашь. Но я только собираю сведения о ценах. Значит, мы не нарушаем законов чрезвычайного положения». Ему хотелось сказать, что они-де имеют дело едва ли не с товарами, которые продаются по вполне определённым официальным ценам. И все, что они делают, вполне законно.

Однако вчера Бой на взятом напрокат джипе врезался в кале́су [калеса — шарабан, небольшая двухколесная тележка с тентом для двух-трёх пассажиров, одна из манильских достопримечательностей.], даже лошадь свалилась наземь. Они выскочили с приятелем из джипа и помогли поставить ее на ноги. Им пришлось также извиниться перед мальчишкой-кучером. Но при этом, пока они договаривались о ремонте, пропал один ящик с товаром, который обошёлся им в двадцать песо. В итоге поплатились двумя сотнями песо — столько там было товару.

Эти неприятности всё-таки подействовали на него. Он пришел ко мне и сказал: «Знаешь, отец, нелегко торговать. Мне больше бы подошло водить машину. — Как и все, недавно получившие права, Бой нервничал и водил машину неуверенно. — Только я, к примеру, не могу водить маршрутные такси: у меня любительские права. Вот через год как-нибудь поменяю их на профессиональные, тогда можешь взять меня хотя бы семейным шофёром…»

Это хоть как-то помогло бы облегчить мне жизнь.

Навестить, что ли, ещё раз Камило, да не хочется снова попадать впросак. А может, он помог бы сыну устроиться на работу?

Очень хотелось бы. Суметь бы отвадить его от этих делишек! Он только и делает, что бегает от работы!


— Боже мой, уж скоро как будто рождество! Надо спешить!

Раздались смешки. Я вздрогнул от неожиданности.

— Глупцы! Вы меня сведете в могилу своими штучками! — сказал я им. Бой захлопнул дверцу с моей стороны.

— Если ты и умрёшь, то только в доме твоего Камило… но никак не тут, в машине. — Снова раздался смех.

Когда мы поравнялись с домом Камило, он собственной персоной уже поджидал нас у дверей.

— Я слышу, что вы хохочете, — проговорил Камило, подходя ко мне. — А для меня такая радость слышать это. Милости просим! — Он подал Лане руку.

— Дядюшка Камило, а я там сама покупала бензин на заправке!

— Ну-ну! — недовольно проворчал я. — Давай проходи лучше. Уже начинаешь хвастаться?

— Может быть, детям не следует заниматься заправкой машины. — У считавшего так Камило автомобиля не было.

— Бог мой, да эти дети потихоньку уже осваивают денежные дела, — просветил я его. — «Прихватили» мои старые картины… да и сбывают их на улице Мабини.

Камило весело расхохотался.

— Детям довольно опасно бывать на Мабини!

— Даже очень, — ответил я. — Особенно тем, кто не умеет себя вести как следует.

Однако надо и впрямь приструнить детей в отношении Мабини. Связать, что ли, и убрать эти злосчастные картины от греха подальше, чтобы они не попадались на глаза этим хвастунам и насмешникам. «Впрочем, пусть лучше воспринимают жизнь такой, какая она есть, — сказал я сам себе. — Да и мне это не помешало бы».

Да-а, несмотря даже на то, что они не всегда вежливы и нередко подтрунивают надо мной, мне думается, мы с ними все же друзья и товарищи, с этими неслухами. Они любят меня. Они все время заезжают за мной, потому что знают, что мне в моем положении не рекомендуется пользоваться джипом или автобусом. А если у них бывают деньги, то они никогда не забывают принести мне что-нибудь. Так же они относятся и к своей матери. Их невинные проделки приносят лишь радость родителям и не должны их расстраивать — ведь дети растут…

(перевод с тагальского В. Макаренко)
Tags: 20 век, Азия, Филиппины, перевод, рассказ, русский язык, семья, феминистка
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 6 comments