Ольга Майорова (maiorova) wrote in fem_books,
Ольга Майорова
maiorova
fem_books

Четверг, стихотворение: Элизабет Бишоп

Кулик

Ревущее рядом он принял как данность,
так же, как мир, обречённый на встряски.
Бежит и бежит он, неловкий, жеманный —
студент школы Блейка в панической маске.

Пляж маслом шипит на огне. Извне
вода наступает на хрупкие ножки.
А он семенит сквозь волну, по волне,
свой бег наблюдая, несчастная крошка.

Верней, наблюдая пространство песка,
в который уходит объект океана
(детали важны!), и нельзя не искать
крупицу зерна, семеня неустанно.

Мир — это невесть что. Но также он есть
прозрачен и ясен, огромен и точен.
То выше, то ниже волна. Не учесть
такие различия. Он озабочен

попыткой находки чего-то, чего,
чего-то, чего... Одержимая птица!
Мильоны крупиц окружают его:
крупицы зерна и кварца крупицы.

Sandpiper

The roaring alongside he takes for granted,
and that every so often the world is bound to shake.
He runs, he runs to the south, finical, awkward,
in a state of controlled panic, a student of Blake.

The beach hisses like fat, On his left, a sheet
of interrupting water comes and goes
and glazes over his dark and brittle feet.
He runs, he runs straight through it, watching his toes.

— Watching, rather, the spaces of sand between them,
where (no detail too small) the Atlantic drains
rapidly backwards and downwards. As he runs,
he stares at the dragging grains.

The world is a mist. And then the world is
minute and vast and clear. The tide
is higher or lower. He couldn't tell you which.
His beak is focussed; he is preoccupied,

looking for something, something, something.
Poor bird, he is obsessed!
The millions of grains are black, white, tan, and gray,
mixed with quartz grains, rose and amethyst.

И ещё одно, длинное:

В приёмной

Вустер, Массачусетс,
я с тётей Консуэло
пошла к её дантисту
и там сидела тихо,
в приёмной ожидая.
Была зима. Стемнело
уже. В приёмной было
полно народу (взрослых),
пальто, калош и бот,
торшеров и журналов.
А тётя находилась
внутри, казалось, долго;
и тут читать я стала
журнал о странах мира
(читать уже могла я)
и фото изучать:
вот внутренность вулкана,
черна до края пеплом,
а здесь она вскипает
потоками огня.
Оса и Мартин Джонсон –
тропические шлемы,
рейтузы и шнуровки.
Мертвец на жердь подвешен —
и подпись: «Длинный хряк».
Младенцы остролобы
обмотаны тесёмкой,
и чёрных голых женщин
обмотанные шеи,
как цоколи у ламп.
Чудовищны их груди.
Я всё подряд читала,
не смея оторваться.
И наконец взглянула
на дату на обложке.
Внезапно изнутри
раздался «о-о!» от боли —
крик тети Консуэло —
негромкий и недолгий.
И я не удивилась,
поскольку твердо знала,
что тётя глуповата.
Могла бы я смутиться,
но нет. И в то же время
ужасно поразило
меня, что это я:
мой голос, в этом горле.
Того не сознавая,
была я глупой тёткой,
я — мы — полет, паденье,
глаза впились в обложку:
число, февральский выпуск,
год тыща девятьсот
(сегодня) восемнадцать.

И я сказала: скоро
ты будешь семилетней.
Я так сказала, чтобы
остановить паденье
с летящей, круглой сферы
в холодный, синий мрак.
Но я уже узнала:
ты — я — Элизабет,
и ты — одна из них.
Зачем тебе быть ею?
Я посмотреть боялась
на то, что было мною.
Я искоса взглянула –
так высоко, как можно –
на серые колени,
штаны, ботинки, юбки
и много разных рук,
лежащих в свете лампы.
Что ничего страннее
на свете не бывало —
я знала — и не будет.
Зачем же быть мне тёткой,
иль мной, иль кем-нибудь?
Какие же подобья –
ботинки, руки, голос,
в моё попавший горло,
журнал о странах мира, —
с обвислыми грудями, —
нас всех соединяют,
а может, всё — одно?
Как — я не знаю просто
другого слова — «странно»...
Как здесь я очутилась
со всеми и слыхала
крик боли, тот что мог бы
стать громче, но не стал?

В приемной было жарко
и ярко. Под напором
волны большой и чёрной,
и чёрной, и большой.

И тут я возвратилась.
Война идёт. Снаружи —
где Вустер, Массачусетс,
где слякоть, холод, ночь —
все длится день февральский
год тыща девятьсот
(сегодня) восемнадцать.

In the Waiting Room

In Worcester, Massachusetts,
I went with Aunt Consuelo
to keep her dentist’s appointment
and sat and waited for her
in the dentist’s waiting room.
It was winter. It got dark
early. The waiting room
was full of grown-up people,
arctics and overcoats,
lamps and magazines.
My aunt was inside
what seemed like a long time
and while I waited I read
the National Geographic
(I could read) and carefully
studied the photographs:
the inside of a volcano,
black, and full of ashes;
then it was spilling over
in rivulets of fire.
Osa and Martin Johnson
dressed in riding breeches,
laced boots, and pith helmets.
A dead man slung on a pole
--“Long Pig," the caption said.
Babies with pointed heads
wound round and round with string;
black, naked women with necks
wound round and round with wire
like the necks of light bulbs.
Their breasts were horrifying.
I read it right straight through.
I was too shy to stop.
And then I looked at the cover:
the yellow margins, the date.
Suddenly, from inside,
came an oh! of pain
--Aunt Consuelo’s voice--
not very loud or long.
I wasn’t at all surprised;
even then I knew she was
a foolish, timid woman.
I might have been embarrassed,
but wasn’t. What took me
completely by surprise
was that it was me:
my voice, in my mouth.
Without thinking at all
I was my foolish aunt,
I--we--were falling, falling,
our eyes glued to the cover
of the National Geographic,
February, 1918.

I said to myself: three days
and you’ll be seven years old.
I was saying it to stop
the sensation of falling off
the round, turning world.
into cold, blue-black space.
But I felt: you are an I,
you are an Elizabeth,
you are one of them.
Why should you be one, too?
I scarcely dared to look
to see what it was I was.
I gave a sidelong glance
--I couldn’t look any higher--
at shadowy gray knees,
trousers and skirts and boots
and different pairs of hands
lying under the lamps.
I knew that nothing stranger
had ever happened, that nothing
stranger could ever happen.

Why should I be my aunt,
or me, or anyone?
What similarities--
boots, hands, the family voice
I felt in my throat, or even
the National Geographic
and those awful hanging breasts--
held us all together
or made us all just one?
How--I didn’t know any
word for it--how “unlikely”. . .
How had I come to be here,
like them, and overhear
a cry of pain that could have
got loud and worse but hadn’t?

The waiting room was bright
and too hot. It was sliding
beneath a big black wave,
another, and another.

Then I was back in it.
The War was on. Outside,
in Worcester, Massachusetts,
were night and slush and cold,
and it was still the fifth
of February, 1918.

Переводы Марины Косталевской

Посты об Элизабет Бишоп:

https://fem-books.livejournal.com/719566.html
https://fem-books.livejournal.com/1017832.html
https://fem-books.livejournal.com/149144.html
https://fem-books.livejournal.com/95892.html
Tags: 20 век, США, английский язык, классика, перевод, поэзия, русский язык
Subscribe

  • Феминизм в комиксах, цитатах и слоганах

    Вот такой небольшой, всего девяносто шесть страниц, путеводитель по феминизму выпустило издательство «КомФедерация». Как ни забавно это…

  • Бестужевки

    Будучи модераторкой феминистического сообщества, не могу обойти молчанием комикс Анны Русиновой, Дмитрия Гусева и Татьяны Цырлиной «Бестужевки.…

  • Учим детей сердиться

    Всё началось с Кристине Нёстлингер. Оказывается, уже в 2020 году у нас издали её замечательную книжку для дошкольного возраста «Аня…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments