freya_victoria (freya_victoria) wrote in fem_books,
freya_victoria
freya_victoria
fem_books

Categories:

Наталия Борисовна Долгорукова (Долгорукая)


Княгиня Ната́лия Бори́совна Долгору́кова (Долгору́кая) (урождённая графиня Шереметева, после пострига схимонахиня Некта́рия; 17 (28) января 1714 — 3 (14) июля 1771, Киев) — знаменитая мемуаристка XVIII века, одна из первых русских писательниц. (Статья в Википедии)
Из статьи  Ольги Калашниковой "История и чувства в «женском письме» (Своеручныe записки Наталии Борисовны Долгорукой)"
"Своеручные  записки Натальи  Борисовны  Долгорукой", открывающие историю русской мемуаристики XVIII века, принадлежали женщине с необычной  судьбой.  С  одной  стороны,  Наталья Долгорукая,  урожденная Шереметьева, по факту рождения была близка к самым важным политическим кругам послепетровской России, а с другой, — автодокументальные записки писались в монастыре, куда Долгорукая ушла после пережитых страданий,  став  монашенкой  Нектарией.  Уже  пересечение  таких  разных точек зрения на историю «в событии» высказывания может оказаться интересным и важным.
Несмотря на то, что "Своеручным запискам княгини Наталии Борисовны Долгорукой" предшествовали  малоизвестные  краткие  записки  Шестаковой Анастасии Филатовны, жены Якова Шестакова, управляющего дворцовым селом Дединовым, о визите к императрице Анне Иоанновне 17 июня 1738 года, внутренний масштаб высказывания в дневниковой исповеди Долгорукой позволяет определять именно это произведение как первые женские мемуары в истории русской литературы. Несколько листков, найденных в бумагах мужа Анастасии Шестаковой Дворцовой Следственной Комиссией в 1740 году и опубликованных только через 134 года после описываемых событий, в 1872 году, представляют собой фрагментарные описания Шестаковой ее впечатлений от встречи с императрицей и скорее фиксируют сиюминутное впечатление, чем являются мемуарами в полном смысле слова, хотя интересны как свидетельство о дворцовом быте той поры, позволяющее понять ту призму, которую избрала в своих автобиографических записках Наталья Борисовна Долгорукая, рассказывая о своем времени и о себе.
"Своеручные записки княгини Наталии Борисовны Долгорукой" изначально не были предназначены для публикации, а были написаны для семьи и относятся к так называемым «домашним» текстам, в комплекс которых традиционно включают письма, воспоминания, альбомы, дневники, записки как часть русской бытовой культуры второй половины XVIII – первой половины XIX века. Только почти через 50 лет, в 1810 году, внук Натальи Борисовны, Иван Михайлович Долгоруков, унаследоваваший от бабушки литературный дар и страсть фиксировать события своей жизни, оставив-ший  нам Повесть о рождении моем, происхождении и всей жизни,  напечатал полный текст Своеручных записок в журнале «Друг юношества» (кн.1, с. 8–69) с предисловием Невзорова и послесловием известного масона Лопухина, хорошо знавшего Долгорукую. Обширные выдержки из записок вышли в 1819 году в сборнике биографий "Плутарх для прекрасного пола". И лишь по прошествии ста лет, в 1867 году, когда и описанные события, и все их участники стали частью далекой истории, более полный текст мемуаров Долгорукой появился в первом номере «Русского архива» (с. 1 53), а отдельные издания произведения увидели свет в 1889, 1912, 1913 годах.
Имплицитный адресат и цель написания мемуаров обозначены в первых же фразах записок Долгорукой, обращенных к сыну Михаилу Ивановичу и его жене, Анне Николаевне. Начав записки с точной даты, как в дневнике: 1767 года генваря 12 дня, мемуаристка сразу же сообщает, кому и что она намерена рассказать:
"Как скоро вы от меня поехали пришло мне на память, что вы всегда меня просили, чтобы по себе оставила на память журнал, что мне случилось в жизни моей достойно памяти и каким средством я жизнь проводила Сколько можно, буду стараться, чтоб привести на память все то, что случилось мне в жизни моей [подчеркнуто мною О.К.]."
Личностная интонация «душевной исповеди», как определила записки Галина Моисеева, во многом обозначает ту точку зрения на время и на себя, с которой будут описаны события жизни Долгорукой. Тут же, во втором абзаце, в этот интимный, семейно-личностный дискурс включена совсем иная интонация философского размышления о переменчивости богатства и славы, делая записки интересными не только для семьи:
"Не всегда бывают счастливы благороднорожденные; по большей части находятся в свете из знатных домов происходящие бедственны, а от подлости рожденные происходят в великие люди, знатные чины и богатства получают. На то есть определение божие."
Предваряя традиционную для автобиографии инициальную формулу: «Когда я на свет родилась», подобным философским размышлением, мемуаристка изначально пытается осознать свою личную судьбу как часть судьбы человеческой, женской. А обязательные для мемуарно-автобиографического жанра сведения о роде и родителях здесь оказываются маркером того, что эта частная судьба неизбежно будет сопряжена с событиями государственными.
Мемуаристка не входила в политические круги, но, принадлежа к двум именитым российским дворянским родам, Шереметьевых и Долгоруких, оказалась причастной к альковным тайнам русского престола. Единый текст с записками составляют те события эпохи, в контексте которых сложилась жизнь Долгорукой.
Дочь Анны Петровны Нарышкиной, урожденной Салтыковой, и первого русского фельдмаршала Бориса Петровича Шереметьева, сподвижника Петра I, участника подписания «Вечного мира» с Речью Посполитой в 1686 году, переговоров России с Турцией, германским императором, Папой Римским, дожем Венеции, магистром Мальтийского ордена, Наталья Борисовна самим фактом своего рождения в такой семье не могла не оказаться в эпицентре политической жизни своего времени. Судьба Долгорукой действительно была тесно связана с борьбой за русский престол, развернувшейся в России после смерти Петра I. Пышное обручение с одним из самых влиятельных людей своего времени, любимцем царствующего императора Петра II Иваном Алексеевичем Долгоруким, скоропостижная смерть юного императора от оспы накануне венчания с сестрой Ивана Долгорукова Екатериной, подтолкнувшая Долгоруких к составлению подложного духовного завещания императора, по которому престол якобы завещался нареченой невесте Екатерине Долгорукой, последовавшие за тем разоблачение заговорщиков и возведение на российский трон племянницы Петра I Анны Иоанновны, ссылка всего семейства Долгоруких, а потом и казнь братьев и самого Ивана Алексеевича, вот та политическая канва, по которой была «вышита» частная судьба Натальи Борисовны, не отрекшейся от своего опального жениха, повенчавшейся с ним уже после разоблачения подлога и отправившейся в ссылку со всей семьей мужа.
Описываемые в записках события отделены от времени их написания 30 годами, наполненными еще более значимыми для Натальи Долгорукой как частного человека событиями. Это и жизнь в ссылке без права переписки с родными и близкими; и рождение в неволе двух сыновей, один из которых был тяжело болен; и жестокая казнь мужа; и возвращение в столицу после 10 лет изгнания; и принятие монашеского чина; и ранняя смерть младшего сына. Каждое из этих событий достойно отдельной истории. И хотя результатом столь многотрудной жизни стало принятие Натальей монашества, и свои записки она писала в Киево-Флоровском девичьем монастыре, инокиней которого стала в сентябре 1758, записки вряд ли могут рассматриваться как религиозный дискурс, связанный только с житийной традицией в русской литературе.
Как житийное повествование набожной русской женщины-великомученицы восприняли записки не только русские писатели: Михаил Глинка ("Образец любви и верности супружеской, или бедствия и добродетели Н.Б. Долгоруковой, дочери фельдмаршала Б.П. Шереметьева и супруги князя И.А. Долгорукова", 1815); Кондратий Рылеев, посвятивший Наталье Борисовне одну из Дум; Николай Некрасов (Русские женщины); Иван Козлов ("Княгиня Наталья Борисовна Долгорукова"), но и французский писатель, попавший в Россию в 1800 году, Ксавье де Местр, создавший под влиянием Записок повесть "La Jeune Sibérienne" (1815). А с легкой руки Петра Бартенева, кратко прокомментировавшего первое полное издание записок в «Русском архиве», эта трактовка мемуаров Долгорукой стала расхожей в российском литературоведении. Так, в работах Е. Гречаной, Т. Савченковой, И. Савкиной, О. Мамаевой и др. последовательно проводится мысль о том, что мемуарная литература объективно наследует житийный биографизм. Относя, вслед за Ф.И. Буслаевым, М.О. Скрипилем, А.М. Панченко, к житийной традиции в русской литературе не только жития, но и житийные повести XVII века, эти исследователи рассматривают записки Долгорукой как развитие принципов жизнеописания женщины-праведницы. Канон средневекового жанра, с их точки зрения, ощутим в мемуарах Долгорукой и в житийной формульности, когда за традиционным зачином, в котором автор обращается к потомкам, просит разрешения у Бога на начало работы над текстом «когда то будет Богу угодно», следует рождение от благородных родителей первое страдание (раннее сиротство) счастливый ранний брак нищета и аскеза долгий путь в страдании смирение и Божие благословение. При этом автор мемуаров, как отметила Мамаева, трансформирует житийные формулы, приспосабливая их к повествованию не о подвиге во имя веры, а о подвиге во имя мужа и семьи. Мысль о благочестии, «связанном с семейными добродетелями женщины, как супруги и матери», о «спасении в миру, не в подвижничестве, а в семье, в родственной любви, в кротости и благочестии», которую обозначили как важную особенность трансформации житийного канона в русских житийных повестях XVII века еще Ф. Буслаев и А. Панченко, позволяет исследователям сделать вывод о том, что именно житие определяет избранные Долгорукой средства самосакрализиции, а сами записки определить как «автожитие». Подчеркивая, что в основе центрального образа мемуаров Н. Долгорукой оказался канон женщины-великомученицы, Ирина Савкина связывает "Своеручные записки" даже не с биографическим типом жития, а с мартирием, утверждая, что в произведении Долгорукой история героини описана через концепты этого жанра: «искушение» «подвиг» «жертва» «обращение».
Обращение Долгорукой к традиционному для русской культуры житийному дискурсу с типичной житийной героиней объясняется в этих работах отсутствием в светской русской литературе XVIII века средств изображения «женского» и, соответственно, средств идеализации, сакрализации данной категории. «Поэтому идеальная героиня Долгорукой, основной идеей которой становится самоуничижение и всяческое унижение личных качеств перед волей Господа, есть ничто иное, как диктуемый жанром образ, в который одновременно с традицией проникают и принципиально новые идеи и черты новой светской культуры». Однако, несмотря на принадлежность к новой светской культуре, «незаурядная женская личность в "Своеручных записках" изображена как типичная житийная героиня праведница».
Является ли житийный дискурс, пускай даже трансформированный, определяющим в мемуарах Натальи Долгорукой? Какие иные жанровые формы, возможно, определили концепцию жизни и времени в "Своеручных записках"? Что, по мнению самой мемуаристки, в ее жизни «достойно памяти», что она хочет рассказать о себе для других, когда заверяет, что будет стараться, «чтоб привести на память все то, что случилось мне в жизни моей»?
Казалось бы, сама родословная, да и автобиографическая форма повествования позволяли мемуаристке поставить себя в центр истории, однако эта повествовательная стратегия чужда Долгорукой. Автор "Своеручных записок" действительно рассказывает о себе, но не о себе в истории, а о себе в судьбе. Может быть, поэтому сама история: точные даты, имена действительных участников событий, как и центральное историческое событие, определившее трагическую судьбу Натальи, ставшей Долгорукой и тем обрекшей себя на изгнание составление подложного завещания Долгорукими, отсутствуют в автодокументе Натальи Борисовны. Точно датированы только вехи личной судьбы влюбленной юной девушки:
"Это мое благополучие и веселие долго ль продолжалось? Не более как от декабря 24 дня по генваря 18 день [ ]: за двадцать шесть дней благополучных, или сказать радостных, сорок лет по сей день стражду; за каждый день по два года придет без малого, еще шесть дней надобно вычесть... Даже смерть юного Государя для нее начало моей беды, чего я никогда не ожидала!"
Время, эпоха, «событие бытия» врываются в исповедь о себе не в конкретике реалий политической жизни, а скорее в описании проявлений российских ментальных знаков:
"Я довольно знала обыкновение своего государства, что все фавориты после своих государей пропадают; [ ] мне казалось, что не можно без суда человека обвинить и подвергнуть гневу или отнять честь или имение; однако после уже узнала, что при несчастливом случае и правда не помогает; Все спрятались, и ближние отдалече меня сташа, все меня оставили в угодность новым фаворитам; У нас такое время, когда к несчастию, то нет уже никакого оправдания, не лучше турков; когда б прислали петлю, должны б удавиться."
Записки Долгорукой это не хроникально-политические воспоминания (хотя вполне могли бы быть таковыми), а исповедь о своей жизни. Вот почему даже в описании похорон Петра II главный акцент сделан на том, в каком печальном состоянии видит Наталья своего жениха, и что тело юного императора несут «против моих окон»; а церемония торжественного въезда в Москву новой императрицы описана из окон «одной отхожей комнаты», в которой сидела Наталья. В этом сюжете время и политические перипетии лишь причина главных событий переживаний самой героини:
"[ ] подумайте, каково мне тогда было будучи в 16 лет?; Подумайте, каково мне тогда было видеть: все плачут, суетятся, сбираются; Подумайте, что я тогда была, упала на стул, а как опомнилась, увидела полны хоромы солдат; Подумайте, каковы мне эти вести; первое лишилась дому своего и всех родных своих оставила ; Не можно всего страдания моего описать и бед, сколько я их перенесла."
Несколько портретов политических деятелей, наброски к которым появляются в записках, скорее являются психологическими, характеристическими, отражая не впечатление от внешности исторических персонажей, а личное отношение к ним мемуаристки, и становятся способом моделирования читательского восприятия. Так, Анна Иоанновна «Престрашного была взору, отвратное лицо имела; так была велика, когда между кавалеров идет, всех головою выше, и чрезвычайно толста». Косвенное свидетельство того, что императрица была действительно толста, находим и в записках Шестаковой, воспроизводящей свой диалог с императрицей: «Изволила про свое величество спросить»:
"«Стара я стала. Филатовна?», а я в ответ: «Никак, матушка, ни капельки старинки в вашем величестве нет!» «Какова же я толщиною? С Авдотью Ивановну?» И я сказала: «Нельзя, матушка, сравнить ваше величество с нею: она вдвое толще» Только изволила сказать: «Вот, вот, видишь ли!»."
Про фаворита императрицы Бирона читаем:
"[ ] был самый подлый человек, а дошел до такого великого градуса, [ ] только одной короны не доставало! Уже все в руку целовали, и что хотел, то делал: уже титуловали его ваше высочество; а он не что иное был, как башмачник: на дядю моего сапоги шил."
А вот портрет умершего Петра II, любимцем которого был жених Натальи Борисовны, представляет собой типичный классицистический трафарет, состоящий из обычного набора черт в описании Государя (а не конкретной личности, ставшей государем): «Ум сопряжен был с мужественною красотою; природное милосердие, любовь к подданным нелицемерная».
Отказываясь от описания политических событий и государственных деятелей, с которыми свела ее судьба, Наталья Борисовна не столько намекает на запретный характер такой информации (ведь семье, которой и адресованы записки, все имена и события хорошо известны), сколько подчеркивает, чтó в ее записках является главным: «я буду молчать, чтоб не прейтить пределов; я намерена только свою беду писать, а не чужие пороки обличать». «Внутреннее молчание», риторика несказуемого, стоицизм и самоотречение призваны сфокусировать внимание тех, кому адресованы записки, на том, что достойно памяти в жизни мемуаристки. Посему Наталья Борисовна посвятила политической жизни своего времени только 4 страницы своего автодокумента, остальные же 16 отданы событиям ее частной жизни. Здесь политическая биография мемуаристки тонет в стихии эмпирического бытия (данные об имущественных отношениях между родителями и детьми, о том, как Наталья с мужем остались без шуб и драгоценностей, как молодых помещали в самые плохие помещения в дороге, как лишили слуг, как безразлично относились к юной жене родственники мужа и т.д.). Здесь немало тонких психологических наблюдений над человеческой природой вообще, над поведением людей в экстремальных обстоятельствах (преданность гувернантки-иностранки мадам Марии Штрауден, отдавшей Наталье все свои сбережения, чтобы та могла добраться до далекой Сибири, и рабская сущность душонки сопровождавшего Долгоруких надзирателя, унижавшего еще недавно могущественных дворян, но не брезговавшего принимать их подачки).
В отличие от житийной литературы, где образ святого идеализировался, что требовало абстрагирования от земного и плотского, от бытовых подробностей жизни героя жития, Наталья Борисовна, напротив, все внимание сосредоточила на бытовых подробностях своей судьбы, поставив в центр ее совсем земное чувство любовь. И хотя автор записок сохраняет характерное для жития время: не время всей жизни или полной биографии, а только время мучений, и составляющих главное житие святого, Наталья Долгорукова оставляет сами мучения за границами своего внимания, спрессовывая время до тех мгновений, которые были освящены любовью к земному мужчине Ивану Долгорукову. Образ влюбленной юной девушки плохо сочетается с обязательной для житийной героини аскетичностью.
Погруженный в эмпирическое бытие сюжет развертывается как романная история любви двух молодых людей. Эта любовь оказывается важнее времени, сильнее грозных правителей. Идентификация себя как личности для Натальи немыслима без и вне любви. Любовь попадает в центр картины мира, а значит и в центр картины времени. Именно любовь в «событии высказывания» Натальи Долгорукой для своей семьи оказывается всем тем, что в ее жизни достойно памяти: говорит ли она о сватовстве «любила его очень, хотя я никакого знакомства прежде не имела»; описывает ли свою верность жениху «все, любя его, сносила; сколько можно мне было, еще и его подкрепляла»; рассказывает ли о страхе перед ссылкой «Велика любовь к нему весь страх изгонит из сердца»; говорит ли о том, как скрывала от мужа свою тоску «он всего свету дороже был. Вот любовь до чего довела! Все оставила: и честь, и богатство, и сродников, и страждусь с ним, и скитаюсь. Этому причина все непорочная любовь, которой я не постыжусь ни перед богом, ни перед целым светом», она все время говорит о своем возлюбленном, «который того стоил, что б мне за любовь жизнию своею заплатить». Так женский взгляд вычленяет главное для него в «событии бытия» любовь, история которой так причудливо сплелась с историей государства. И поскольку волею судеб главный любовный сюжет в жизни Натальи Шереметьевой-Долгорукой развертывался не в богатых палатах, где она жила до венчания, а по дороге в ссылку (ибо за двадцатью шестью днями между помолвкой и смертью юного императора, когда влюбленные готовились к свадьбе, последовала безрадостная свадьба, на которую не пришли даже близкие невесты, а потом трудный путь в ссылку), именно этот путь и занимает основное место в повествовании.
Но в самих художественных средствах описания жизни Долгорукова идет от хроникализации к романизации повествования, при этом сохраняя дневниковую тональность доверительной исповеди для «своих». Не случайно ключевыми сюжетными ситуациями становятся сюжетные ходы, типичные для любовно-авантюрного романа: это эпизод с лошадью, когда муж Натальи едва не утонул, обязательные в романе разбойники, буря. Возраст героев повествования тоже типичный для романа: Наталье 16 лет, а ее муж пятью годами старше.
Истолковав свою частную судьбу не как следствие событий своего времени, а как судьбу женщины, верной жены, влюбленной в мужа своего, Наталья Долгорукая выбирает особую повествовательную стратегию, доказывая, что женская судьба архетипична, поэтому рассказ о ней не нуждается в пространственной и временной локализации. Влюбленная женщина всегда будет считать любовь приоритетом, и все ее жертвы будут совершены во имя любви. Такой взгляд на время и на себя во времени тем интереснее, что принадлежит он не просто светской женщине, пережившей трагедию, а женщине, пережившей трагедию и отказавшейся от света, став монашкой.
Спрессовывая время всей своей жизни в несколько месяцев пути в ссылку, Наталья крайне эгоцентрична в самом восприятии времени. Оно в записках скорее психологическое, чем историческое, фиксирующее последовательную смену событий. Подлинным временем мемуаров становится время внутренних переживаний героини, субъективное время. Поэтому такое большое внимание уделяется фиксации эмоций мемуаристки, и столь мало сказано о событиях, их вызвавших. Можно ли рассказать обо всех мучениях, выпавших на долю Натальи? Нужно обозначить лишь главное, чем для Долгорукой была и осталась ее любовь к мужу. Именно любовь заслонила собой все иные события, именно любовь позволила уместить на 20 страницах рассказ о сорока годах жизни. Такой взгляд на историю и время через призму собственных любовных чувств в известной степени определен и гендером: совсем иначе показал свое время Я.П. Шаховской, в записках которого, созданных в начале 1770-х годов, рассказ о себе становится рассказом о государственном деятеле полицмейстере при Бироне, обер-прокуроре Святого Синода, генерал-прокураторе и конференц-министре при Елизавете, сенаторе при Екатерине II.
Итак, художественные средства самоизображения черпались мемуаристкой не только в житийной литературе, на чем настаивают многие исследователи, сохраняя устойчивый стереотип в обозначении жанровой природы записок Долгорукой, но и в романе, который рождается в России именно в 1760-е годы, прежде всего в столь любимой читателем любовно-авантюрной модели. Помимо того, что к моменту создания записок Натальи Долгорукой российский читатель был хорошо знаком с такими иноземными образцами этой модели романа, как "Бова Королевич", "Петр Златых Ключей", "Францель Венециан", "Гистория о английском милорде Гереоне", в эти годы появилось сразу несколько русских романов, созданных родоначальником жанра в русской литературе Ф.А. Эминым: "Любовный вертоград" (1763), "Горестная любовь маркиза де Толедо" (1764), "Непостоянная фортуна, или Похождение Мирамонда" (1763), "Письма Ернеста и Доравры" (1766). Эта романная модель не только предлагала определенную картину мира и человека, но позволяла включить героиню-женщину в пространство Сегодняшний читатель, не столь хорошо знакомый с житийной русской литературой, оказывается чаще свободным от жанрового стереотипа, связавшего записки Долгорукой с агиографией, и хочет видеть в произведении, прежде всего, любовную историю.
При этом житийная традиция, оказавшаяся столь созвучной и всему мученическому жизненному пути Долгорукой, и монашескому бытию Натальи в момент написания мемуаров, способствовала проявлению в исповеди для родных того духовного склада, который отличался сочетанием напряженной душевной жизни, самоотречения и молчания. В то же время романная форма в традиционном понимании жанра как истории любви позволяла представить историю своей жизни как романическую историю любви. Так средства самовыражения актуализировали как бы двойную повествовательную стратегию: с одной стороны, житийную, акцентировавшую духовную подвижническую модель (имидж мученицы-монахини), а с другой ориентированную на романную модель, помещавшую личную (а для женщины, значит, любовную) историю человека в контекст социально-бытовых и исторических событий, предлагая адресатам «историю о себе», «историю о чувствах». Именно женская текстуальная практика, отразившая женскую коммуникацию с миром, определила время, показанное через такую двойную призму, многомерно, хотя и сфокусировано на личности мемуаристки. Содержательное противопоставление своего личного, приватного мира миру официальной истории, характерное для женской автобиографии как особого типа «женского опыта», выдвигает чувство на первый план, фиксируя истолкование жизни как истории любви.
Именно это чувство, ставшее синонимом всей жизни, позволило мемуаристке увидеть за внешними знаками времени некие вечные истины, как национальные, предопределенные ментальной природой россиян, так и общечеловеческие, доказывая, что «женский» взгляд, уступая мужскому в исторической конкретности описания фактов, оказывается более глубинным в интуитивном, чувственном постижении непреходящих истин, дающих ключ к коду эпохи. Так чувства, казалось бы, заслоняя историю, расширяют рамки ее видения, обогащая личностным переживанием изображение фактов, составлявших историческое событие."
Tags: 18 век, Россия, мемуаристика, русский язык, статья, судьба женщины
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments