Ольга Майорова (maiorova) wrote in fem_books,
Ольга Майорова
maiorova
fem_books

Categories:

Ольга Адамова-Слиозберг, "Путь"

Ольга Львовна Слиозберг родилась в 1902 году в Самаре, в семье портных. Закончила частную гимназию Нины Хардиной, дочери, кстати, адвоката Андрея Хардина, у которого помощником работал Владимир Ульянов (помните такого?), затем – экономический факультет Московского университета. Младший брат Михаил – учёный-физик, специалист в области радиолокации, изобретатель, основатель Научно-исследовательского электромеханического института.
Двадцати пяти лет от роду Ольга Слиозберг вышла замуж за Юделя Закгейма, зам. декана биологического факультета МГУ. Родила двоих детей, Александра (1930) и Эллу (1932), работала в Главном управлении кожевенной промышленности. В марте 1936 года Ю. Закгейм был арестован. Через полтора месяца пришли и за Ольгой Львовной. Дальнейшее могло бы остаться молчаньем, если бы брат Михаил не ходатайствовал перед начальником Дальстроя, с тем чтобы сестру отпустили с Колымы... И вот она возвратилась и нашла в себе силы рассказать нам с вами, что же происходило на каторге и на вечном поселении в тридцатые, сороковые, пятидесятые годы.



Под заглавием "Путь" воспоминания Ольги Адамовой-Слиозберг были изданы в 1989 году в двухтомнике "Доднесь тяготеет", в 1993 году – отдельным изданием с предисловием Наума Коржавина, её товарища по ссылке. Книга очень информативна, полезна, стимулирует учиться, развиваться, многое знать и уметь, а также изничтожать в себе розовые иллюзии.

* * *

— Как! У вас остался сын? Вы его не видели уже три года?!
И эта женщина интересуется каким-то воротничком, спрашивает меня, что идет в московских театрах!
Я ужаснулась. Ведь я не прошла лагерной жизни. Я имела глупость и жестокость сказать:
— Вы, наверное, не так любите своего сына, как я. Я не смогу выжить без него три года.
Она холодно посмотрела на меня и ответила:
— И десять лет выживете, и будете интересоваться и едой, и платьем, и будете бороться за шайку в бане и за теплый угол в бараке. И запомните: все страдают совершенно одинаково.

* * *

С нами ехала одна казанская татарка, Асхаб. Это была полуграмотная женщина, мать шестерых детей. За что ее посадили, я не знаю, она никогда об этом не говорила. Она была очень активна, устроила себе изолированное и удобно оборудованное местечко, сразу же принялась за дела: вытаскивала нитки из какого-то одеяла, раздобыла две палочки, из которых сделала спицы, и начала вязать кофточку. Когда я ее спросила, для кого она вяжет, она ответила: «Ты глупый или как? Приедем в лагерь — менять буду на хлеб, на сахар». А я и не думала, что можно что-то менять на хлеб, на сахар. Асхаб была в курсе дела.
Эта деловитая Асхаб иногда, когда все стихали, пела нежным высоким голосом восточные песни, полные такой грусти и прелести, что хотелось плакать.

* * *

— Оставьте! Ну, сделали бы полнормы, а то 3 процента. Согласитесь, что это маловато. Признавайтесь, бегают ваши дамы к мужчинам?
— Нет, нет! Разве вы не видите, какие это люди? Как они стараются изо всех сил. Ведь это же культурные люди, бывшие члены партии.
И вдруг я вижу, что с лица Колмогорского кто-то сдернул маску любезного собеседника:
— Ах, бывшие члены партии? Вот если бы вы были проститутки, я дал бы вам мыть окошечки, и вы делали бы по три нормы. Когда эти члены партии в 1929 году раскулачивали меня, выгоняли из дома с шестью детьми, я им говорил: «Чем же дети-то виноваты?» Они мне отвечали: «Таков советский закон». Так вот, соблюдайте советский закон, выбрасывайте по 9 кубометров грунта! — Он хохотал. — Соблюдайте советский закон!
Я повернулась и пошла.

* * *

Ученики мои все были работниками НКВД. Я даже не подозревала, что в России взрослые люди могут быть такими неграмотными. Они ничего не читали, только смутно слышали, что Пушкин, Лермонтов, Гоголь — большие писатели. Я рассказывала им биографии, читала «Повести Белкина», «Дубровского», «Бородино», рассказы Гоголя, басни Крылова.
Вначале все шло очень успешно. Слушали хорошо. Особенным успехом пользовался Гоголь. Они хохотали, просили перечесть. В общем, занятия шли неплохо. Но однажды я сделала непоправимую ошибку: я сказала, что Маркс и Энгельс очень интересовались русской литературой и высоко ценили Пушкина. Один из моих учеников встал и спросил меня:
— А зачем нам знать мнение этих немцев?
Пораженная таким вопросом, я сказала:
— Я ведь говорю о Марксе и Энгельсе, это же наши учителя!
Назавтра А.А. вызвал меня к себе:
— Зачем вам надо было вдаваться в политику? На вас был донос, что вы призывали учиться у немцев! (А ведь шел 1944 год.)


* * *

Однажды, проснувшись, я услышала разговор Веры и Нади. Они разбирали Верин чемодан и смотрели, что дала дочери Софья Михайловна. Очевидно, вещи были хорошие, потому что Надя сказала:
— Все-таки у тебя хорошая мать: ведь ей тоже нелегко, в трех местах работает, а тебе сколько накопила. Мать!
На что Вера ответила с поразившей меня горечью:
— Лучше бы она была бы хуже мать и больше человек.
— Ну, уж моя мама человек хороший, — сказала Надя, — это тебе всякий скажет. А что толку? Не понимает она меня! Как начнет: «Мы горели, мы боролись, мы целыми ночами спорили! А вы только нарядами и танцульками интересуетесь!» Я как-то сказала: «Вы за что боролись, на то и напоролись!» Так она побледнела, затряслась, я даже испугалась за нее: «Не смей говорить о том, чего не понимаешь!»

* * *

Ехали мы целый месяц: 6 дней пароходом, 19 дней поездом, да еще ждали 5 дней в порту Находка, пока сформируют эшелон.
Я жадно глядела на людей, которые были эти годы «по эту сторону», пережили войну и не знали лагерей. Люди были огрубелые, измученные. Удивило, что в очереди за кипятком женщины, поругавшись, кричали: «Ты человек или милиционер?»
В наше время (до 1936 года) милиционером не ругались, тогда было «моя милиция меня бережёт».

* * *

У нас на общем собрании выступила одна работница-портниха и сообщила, что помнит с детства, как евреи убили христианского младенца и взяли его кровь для мацы. Её выступление встретили смущенным молчанием, а кто-то сказал:
— Ну, это еще не доказано, не надо об этом говорить.
На этом обсуждение инцидента с мацой окончилось.


* * *
[Во время получения справок о реабилитации]

Вышел военный и стал выдавать справки на получение паспортов и компенсаций.
Мне полагались двухмесячные оклады, мой и моего мужа, и еще 11 руб. 50 коп. за те 115 рублей, которые были у моего мужа в момент смерти.
Старуха украинка, получив справки, дико крикнула:
— Не нужны мне деньги за кровь моего сына, берите их себе, убийцы. — Она разорвала справки и швырнула их на пол.
К ней подошел военный, раздававший справки.
— Успокойтесь, гражданка... — начал он. Но старуха снова закричала:
— Убийцы! — Плюнула ему в лицо и забилась в припадке. Вбежал врач и два санитара, и ее унесли.


"Путь" можно прочесть здесь: https://www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/?t=page&num=3182
Воспоминания А. Закгейма, сына Ольги Адамовой-Слиозберг: https://www.proza.ru/2013/07/31/1046
Tags: 20 век, Гулаг, Россия, СССР, мемуаристика, русский язык, тюрьма
Subscribe

  • Марыля Вольская

    Марыля Вольская (13 марта 1873 — 25 июня 1930) — польская поэтесса и писательница из Львова. Писала под псевдонимом "Иво…

  • Хелена Пайздерская

    Хелена Янина Пайздерская, урожденная Богуская (16 мая 1862 - 4 декабря 1927) - польская писательница, поэтесса, переводчица. Родилась в Сандомире…

  • Люцина Цверчакевичова

    Люцина Цверчакевичова (17 октября 1826 - 26 февраля 1901) - польская журналистка, авторка кулинарных книг и книг по домоводству. "...пани…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments