Ольга Майорова (maiorova) wrote in fem_books,
Ольга Майорова
maiorova
fem_books

Categories:

Память и постпамять о войне: Наталия Волкова, Мария Ботева, Евгения Басова

Термин "постпамять" ввела Марианна Хирш для обозначения опыта сильных коллективных потрясений, который потомки помнят только по рассказам предков. О постпамяти много говорится в книге М. Степановой "Памяти памяти", где мемуаристка стремится собрать по крупицам прошлое своей семьи. Но крупиц категорически не хватает, и чем больше узнаёшь, тем чснее понятно, что ничего наверняка не знаешь. Что внучка может понять о бабушке, правнучка о прабабушке? Оценивая прошлое, она исходит из системы воззрений настоящего, и принять целиком минувший миропорядок так же немыслимо, как самой обратиться в собственную бабку или прабабку. Пусть с той прабабкой всю жизнь рядом живёшь, как пятиклассница Стася из повести Натальи Волковой «Разноцветный снег». Она, может быть, и в краеведческий кружок пришла, чтобы какие-то точки соприкосновения найти с домашней тираншей, "ураганом по имени Тоня". Но получилось всё, как всегда немножко наоборот, и возможность поговорить с прабабушкой о войне всё откладывается и откладывается.

Не любит Тоня вспоминать войну.

– В общем, так. Нам нужна массовая работа. Чем больше привлечём читателей, тем лучше. Классы, группы, мероприятия. Налаживайте связи с детскими садами и школами. А потом ваша задача – заставить всех этих детей полюбить книги.
– Заставить полюбить? – голос Якова Семеновича казался очень удивленным. – Вы сами понимаете, о чём говорите? Это же оксюморон.
Спина заведующей напряглась.
– Как можно заставить полюбить? – продолжал Яков Семенович. – Да еще и книгу! Да еще и тридцать детей одновременно. Нет уж, увольте.
– Уволим непременно. Если вы не будете справляться. Заставить можно. И нужно. А как – это уже ваше дело, вы же педагог. Они сейчас читать не любят и не хотят. Значит, надо заставить полюбить. Понятно?
– Но это же глупость, Елена Георгиевна. Вы вот любите сырую рыбу? Нет? А давайте я заставлю вас её полюбить. Буду насильно кормить, и вы, конечно, тут же её полюбите.
– Ваши колкости совершенно неуместны, – прошипела заведующая, – от вас требуется массовая работа, ясно?
– Когда я шел сюда, я думал, что буду заниматься в литературном кружке с группой детей, которым интересно.
– Это каждый дурак может – с теми, кому интересно. А вы попробуйте с теми, кому неинтересно.


И знаете, у меня мелькнула дикая мысль -- те, кому неинтересно, избрали часть благую. Вороша прошлое из научного ли интереса, из похвальной ли молодой любознательности, из потребности ли найти правду, Стася и Рома сталкиваются с такой несправедливостью, что и более старших перепахало бы надолго. "Расскажите всем о нашем проекте, о невиновности Старцева," -- заклинает преподаватель, но не слишком ли тяжкую ношу он взвалил на обычных, в общем-то, подростков? У них ни административных рычагов, ни связей, и в архив их не пустят, и справку не выдадут. Реабилитация невинно осуждённых остаётся делом одиночек. Пополнят ли Стася с Ромой их ряды?



Действующие лица «Сада имени т.с.» Марии Ботевой, три брата и Дженнифер Света, их сестра, о войне вспоминают редко. Их быт – обычный быт провинциальных школьников. Первые книжки, первые победы, первое сексуальное насилие и вопли соседа в телефонную трубку: «Ваш зверёныш моего Богдана изуродовал! Засужу!» Не засудил. Пока. Имя прадеда,Трофима Савоськина, первого, водрузившего на рейхстаге не знамя даже, красный лоскут от занавески, возникает как оберег. Как попытка найти и укрепить своё место в жизни, сберечь от разрушения свой дом, сад, свою улицу. Дело заведомо безнадежное, но психологически очень оправданное. Сад имени Т.С., по инициалам орденоносца, превращается в сад имени т.с., имени того сада. И как знать, не превращается ли наша память, наше уверенно-утвердительное «никто не забыт, и ничто не забыто», в «сад имени того сада», посвящённый «памяти памяти», неумолимо порастающий травой забвенья. У горемыки Савоськина, после войны спившегося дотла, есть прототип. Григория Булатова в родном Слободском прозвали насмешливо Гришка-рейхстаг, за частые рассказы о подвиге. Земляки сомневались – если вправду был подвиг, где же Золотая Звезда? Не будет преувеличением сказать, что после «Сада имени т.с.» я скупила все книги Ботевой, до которых смогла дотянуться. Мне её подход близок.

Сначала я ничего не увидела, братья и мама стояли вокруг ящика, загородили вид. А потом поняла, почему он такой тяжелый: стенки внутри были обиты то ли железом, то ли толстой фольгой, а внутри лежали какие-то старинные бумаги. Мама смотрела на них и молчала. Потом села на пол возле ящика.
– Серёженька, это же невозможно. Где они были?
– На чердаке. Мы с Толиком спускали. Я не стал открывать, подумал, на новом месте разберусь. Вот что тут, оказывается…
– Я думала, мы потеряли это всё. Папа же не сказал, где документы.
– Мам, это чего? – спросил Васька.
– Родня, – ответила мама.
Оказывается, это бумаги всей нашей семьи: фотографии, дневники, письма. Лет за сто. Ладно, не за сто, лет за восемьдесят. Бумажные елочные игрушки, маленькие отрезки клеенок, которые завязывали младенцам в роддоме, на них записан рост и вес ребенка, пол, дата и время рождения.
– Невозможно, невозможно,– все повторяла мама.
– Наверно, она больше не будет сбегать на родину, – сказал тихонько Васька.


И ещё об одной книге хочу я рассказать сегодня: о «Следах» Евгении Басовой [“Речь”, серия «Как это было», 2018]. Не следует обманываться «детским» оформлением серии, это никак не для детей, хотя и глазами ребёнка: чуткой, разумной девочки Иры, внимательно слушающей разговоры старших и пытающейся в игровой форме объяснить их себе и преодолеть.

Она перебирала игрушки у себя в уголке. Пупсики, резиновые пищалки, Тхорь. Где у Тхоря ноги, было не понять, его на фабрике сделали таким, усевшимся раз и навсегда, поджав все четыре лапы. А у Чиполлинчика ноги резиновые, ребристые, в синих штанах с оранжевой заплаткой. Ира обвязала Чиполлинчику ноги, затянула кое-как узелок. Другой конец привязала к спинке своего стульчика.
Это Андрей. Она выбрала из игрушек Якова и Устинью. Как их повесили «так» — было непонятно. Должно быть, хоть как можно… У куклы Кати — Устиньи — была длинная пышная юбка. Ира зацепила ее за крючок поверх своего полотенца. Но Катя-Устинья, ростом почти с нее, соскользнула с крючка и громко стукнулась об пол.
— Что это?! — загремело над головой, и Ира вздрогнула, съежилась.
Папа был уже здесь, и от него было не уйти. Огромные руки были с двух сторон. Но тянулись они не к Ире, а к Чиполлинчику, висевшему вверх ногами.
— Немцы повесили, — пролепетала Ира.
Что-то необыкновенное, страшное, чего не было никогда, вот-вот должно было случиться. И верно, папа загрохотал над ней, и она была в середине этого грома — и не ждала уже ничего, и не надеялась улизнуть. Папа кричал на нее здесь, рядом — и ничего сделать было нельзя. Сколько продолжался ее страх, Ира не знала. Она думала, что уже умерла. А потом точно очнулась и поняла, что жива и что голову можно поднять осторожно, — папа пугает своим криком уже не ее. Он теперь громыхал над столом, за которым, понурясь, сидели и бабушка с дедом, и Мавка. Одна мама вскочила на ноги и в испуге поглядывала то на сидящих родных, то на мужа. И когда папа издавал особенно страшный басовый звук, мама тоже вскрикивала.
— Так были ж под немцами-то! — чуть не плакала бабушка. — Вы-то этого страха не можете знать, а нам — как вчера было. Тридцать лет с лишком прошло — как вчера… Нам как не помнить…
— Игорь, ты сам слушать хотел, ты сам спрашивал про Богдана-то, — оправдывалась Мавка.


Из детских игр, из обрывков сплетен, из глухого молчания, из запретов играть с этой девочкой и разговаривать с той вот старушкой собирается история сестёр Натальи и Мавки, и шире — их родного посёлка Тыши. Его замысловатое, но понятное интуитивно, на каком-то кровном, биохимическом уровне белорусско-польско-русско-украинское наречие, его стойкость, его хрупкость, его вечный страх: как вчера было. И по мне, даже как сегодня с утра. А вечером пишется эта книга.
Приходилось встречать отзывы, что у Басовой много чернухи. Революция, гражданская война, оккупация – понятное дело, страшно, а мирное-то время? Вот как выглядело мирное время у Натальи с Мавкой:

В сестрином доме у Мавки была масса обязанностей, и чаще всего ее можно было видеть стоящей над каким-то корытом в сенях — над грязным, в котором мылась картошка, или же над одним из двух чистых, для посуды или для стирки белья. Стирать на многочисленных Натальиных отпрысков приходилось часто, и не сказать, чтобы старшая сестра старалась переложить на Мавку работу потяжелее — нет, просто Наталья была в доме сразу везде, крутилась она, по ее же словам, тупала. И Мавке она твердила с самого первого дня, как та стала жить в доме сапожника: «Ты знай тупай!»
Мавка, много читавшая в детстве и еще не забывшая своих книг, пыталась понять происхождение нового слова. «Топай? Переступай с места на место? — гадала она. — Да, скорее — переступай. От печи к корыту, от корыта к столу… И на огороде работаешь тяпкой, а ножки твои сами собой — туп-туп. Ты и не глядишь куда. Ножкам сорная трава сама командует, как становиться, чтобы сподручней полоть было…» И она вслед за сестрой повторяла себе: «Знай тупай!» — когда не забывала. С сестриных слов получалось, что, когда не стоишь как вкопанная, тупаешь, переходишь от одного занятия к другому, — больше успеваешь.


Здесь не геройство у себя в родословии открывают, здесь другое узнают и близких и о себе. Одна сцена, где сестра сестру собирает на ночь к полицаю, потому что полицай обещал покровительство... не представляю, как это дети воспринимают. Я вон взрослая, и то волосы на голове шевелятся. Прочесть и составить собственное мнение можно здесь: http://magazines.russ.ru/zvezda/2016/13/sledy.html. Со своей стороны рекомендую как «взрослую» и честную хронику оккупации.
Tags: 20 век, 21 век, Россия, война, детские книги, история женскими глазами, книги для подростков, насилие, оккупация, русский язык
Subscribe

  • Женщина в книжном магазине

    А вы любите библиотеки, книжные магазины, букинистические лавки? Образ книжницы, хранительницы литературных сокровищ широко распространён в…

  • Вера Гедройц

    Уважаемые читательницы, дудл сегодня видели? Всем рекомендую пост о биографии Веры Игнатьевны: https://fem-books.livejournal.com/1210822.html…

  • Люцина Цверчакевичова

    Люцина Цверчакевичова (17 октября 1826 - 26 февраля 1901) - польская журналистка, авторка кулинарных книг и книг по домоводству. "...пани…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments