o_p_f (o_p_f) wrote in fem_books,
o_p_f
o_p_f
fem_books

Categories:

ЗАКС Нелли 127й день рождения 10го декабря 2018

В своей нобелевской лекции Закс сказала:
«Агнон представляет Государство Израиль. Я представляю трагедию еврейского народа».


Мы изранены до того,Что нам кажется смертью.Если улица вслед нам бросает  недоброе слово.

ЗАКС Нелли (Леони; Nelly Sachs; 1891, Берлин, — 1970, Стокгольм), немецко-еврейская поэтесса, лауреат Нобелевской премии по литературе (1966).

За год до смерти Лагерлёф помогла оформить шведскую визу немецкой поэтессе Нелли Закс, чем спасла её от нацистских лагерей смерти.

Дочь просвещенного фабриканта. С 1908 г. начала публиковать стихи в романтическом духе. Первый сборник «Легенды и рассказы» (1921), навеянный мотивами католического средневековья, был посвящен шведской писательнице С. Лагерлёф. Последующие произведения Закс отмечены печатью экспрессионизма.

В 1933–40 гг. Закс скрывалась в Берлине; почти все ее родственники были отправлены в концлагеря. В 1940 г., при содействии С. Лагерлёф и шведского принца Евгения, Закс удалось эмигрировать в Швецию. Там она занималась переводами шведской поэзии на немецкий язык.

Как самобытная поэтесса Закс сложилась в военные годы. Гибель семьи, Катастрофа европейского еврейства, попрание гуманистических идеалов почти в равной мере были для нее личной трагедией. Она переживает духовный кризис, переход от ментальности ассимилированной еврейки, увлеченной немецким средневековьем, к еврейскому национально-религиозному восприятию жизни. Закс пишет стихи, которые, по ее словам, она «носила в себе во время страшных событий». После долгого молчания ее своеобразный поэтический талант раскрывается в горестных картинах страданий и гибели миллионов безвинных людей, мучений целого народа. Центральным мотивом этих произведений становятся бегство и преследование, олицетворенные в образах охотника и его жертвы (сборник «В жилищах смерти», 1946). В сборнике «Звездное затмение» (1949) появляется новый мотив — надежда на возвращение Израиля из рассеяния (см. Галут). Катастрофе посвящены также сборники «И никто не знает, как дальше» (1957), «Побег и преображение» (1959), «Смерть еще празднует жизнь» (1961). Темы ее последних сборников «Путешествие туда, где нет пыли» (1961), «Поздние стихи» (1965), «Ищущие» (1966) — человек и космос, мир как борение космических сил, невозможность выразить в словах ужас жизни. Закс написала также 14 пьес (сборник «Знаки на песке», 1962). Наиболее известная — «Эли. Мистерия страданий Израиля» (написана в 1943 г.), трагедия о еврейском мальчике из Польши, пастушке, который перед гибелью от рук немца изливает свою душевную муку в обращенной к небесам игре на свирели. Тема пьесы перекликается с еврейской легендой о ламед-вав цаддиким (36 неведомых миру праведников).

В творчестве Закс сплавлены воедино хасидские предания, средневековые немецкие легенды и притчи Нахмана из Брацлава; ужасы Катастрофы — пепел крематориев, горы осиротевших детских ботинок — и пески Синая. Библейские мотивы и каббалистические символы соседствуют с образами современной Закс жизни и озарены экстатическим напряжением и мистицизмом. Язык произведений Закс, утонченный, изысканный и метафоричный, достигает пределов поэтической выразительности. В белом стихе, которым обычно писала Закс, ритмы псалмовчередуются с экспрессионистическими ритмами новейшей поэзии.

Самобытное послевоенное творчество Закс было отмечено рядом литературных премий в Западной Германии и Швеции. В 1966 г. Закс вместе с Ш. И. Агноном была присуждена Нобелевская премия. В коммюнике Нобелевского комитета отмечалось, что творчество обоих писателей «воплощает духовное наследие еврейского народа». Премия Закс была присуждена «за лирическое и драматургическое творчество, рисующее с эмоциональной силой еврейскую судьбу». В своей нобелевской лекции Закс сказала: «Агнон представляет Государство Израиль. Я представляю трагедию еврейского народа».

Произведения Закс переведены на многие языки, в том числе на иврит. Несколько ее стихотворений опубликованы на русском языке («Сион», №27, 1979), отдельные стихи в 1960-х гг. появились в русском самиздате. Сборник стихов в переводах Владимира Микушевича «Звездное затмение» вышел в 1993 г. в Ереване.




книга переводов, подготовленных Владимиром Микушевичем — как это выговорить? — еще в 60-е годы.

*** (О печные трубы…)

О печные трубы
Над жилищами смерти, хитроумно изобретенными
Когда тело Израиля шло дымом
Сквозь воздух,
Вместо трубочиста звезда приняла его
И почернела.
Или это был солнечный луч?
О печные трубы!
Пути на свободу для праха Иова и Иеремии —
Кто изобрел вас, кто сложил за камнем камень
Путь беглецов из дыма?
О жилища смерти,
Радушно воздвигнутые
Для хозяина дома, который прежде был гостем!
О пальцы,
Входной порог положившие,
Как нож между жизнью и смертью!
О печные трубы!
О пальцы!
И тело Израиля дымом сквозь воздух!


*** (О ночь плачущих детей…)

О ночь плачущих детей!
Ночь клейменных смертью детей!
Нет больше доступа сну.
Жуткие няньки
Матерей заменили.
Смертью стращают их вытянутые руки,
Сеют смерть в стенах и в балках.
Всюду шевелятся выводки в гнездах ужаса,
Страх сосут малыши вместо материнского молока.
Вчера еще мать навлекала
Белым месяцем сон,
Кукла с румянцем, потускневшим от поцелуев,
В одной руке,
Набивной зверек, любимый
И от этого живой
В другой руке —
Сегодня только ветер смерти
Надувает рубашки над волосами,
Которых больше никто не причешет.


*** (Кто, однако, вычистил песок из ваших туфель…)

Кто, однако, вычистил песок из ваших туфель,
Когда вам пришлось встать перед смертью?
Песок, сопутствовавший Израилю,
Песок его скитаний,
Раскаленный синайский песок,
С горлами соловьев перемешанный,
С крыльями бабочек перемешанный,
С перхотью Соломоновой мудрости перемешанный,
С горечью тайны — полыни перемешанный. —
О вы, пальцы,
Вычищавшие песок из предсмертных туфель!
Завтра уже вы станете прахом
В туфлях путников.



*** (Тот кто последним…)

Тот кто последним
здесь умрет
унесет семя солнца
у себя на губах
грозовой ночью
в смертной схватке гниения.
Все мечты
зажженные кровью
зигзагами молний
вырвутся из его плеч
от них на небесной коже стигматы
тайна муки.
Ноев ковчег вниз поплыл
дорогами созвездий
тот кто последним здесь умрет
зачерпнет полные туфли
воды
в воде рыба
парусом спинной плавник тоска по родине
черными брызгами времени
туда где кладбище


*** (Святая минута…)

Святая минута
преисполненная прощания
с любимейшим
когда Вселенная
вытягивает свои неразборчивые корни
вместе
с геометрией птичьего полета вслепую
с пентаграммой червей
откапывающих ночь
с бараном
на пастбище своего эхо
с воскресеньем рыбьим
после Сретенья.
Одноглазое подмигивает
сердце сжигая
солнце львиной лапой с веретеном
стягивает оно сеть вокруг
страждущих
туже и туже
ибо нельзя будить того
чья душа отсутствует
чья душа в дальнем плавании
с тоски
иначе тело умрет
затерянное
в слепоте ветров.



*** (В старости тело обматывают…)

В старости
тело обматывают
слепецкими повязками
и оно кружится
беспомощное
в солнечной тьме.
В глубине
волн морских
беспокойство вздымается
и никнет
скрещенными крыльями.
Смерть
едва успев созреть
уже вновь оплодотворена
из могил
миропомазание
Созвездия
воскресая
поджигают мрак.
Снова Б-г в путь готов.


*** (Давид избранный…)

Давид
избранный
во грехе еще
приливом заплясав
согнутый
тайными лунными фазами
перед кивотом завета
корень вырванный из почвы
пеной морской тоска по родине.
Но
в огненном горшке земли
со зверьем и растениями
чресла вверх
оставались еще пророки
но вглядывались уже
сквозь камень
в Б-га.
Огонь
Земля
Вода
пошли на убыль
во Христе
создавшем из воздуха
еще один крик
и свет
в загадочно черной листве
самого одинокого часа
глазом стал
и глядел.


*** (Малое успокоение…)

Малое успокоение
прозрачного часа
на могиле левкоя
тот свет зарей вечерней трубит.
Ореол пальмового листа
Пустынное откровение одиночества.
Праматерь Жизнь
в светящемся молитвеннике
почия над бормочущим ручьем
который как дремотный свиток
раковина возле уха
мелодия игрушечных часов.
Великий океан в маленьком ухе:
О менуэт любви!
О нежный, как причастье, часослов!
И в этом жизнь была
Сон черной магии, такой же точно сон
и шип которым роза крови
забытая
воспоминанье жалит
зуб молнии
на маскараде гроз
окутав мраком
и это побережье из слоновой кости.



*** (Долго пожинал Иаков…)

Долго
пожинал Иаков
благословением руки своей
колосья тысячелетий
никнущие
в смертный сон
смотрел
слепыми глазами
просветом в его взоре
солнца и звезды обнимались
пока это наконец не выпрыгнуло
рожденьем из его руки
и
в глазное небо Рембрандта.
Иосиф
пытался еще
быстро отвести
молнию
ложного благословения
которая сверкнула уже
Б-г знает где
И Первородный угас
как пепел —


*** (Аллилуйя утес родился…)

Аллилуйя
утес родился
Мягкий голос из глубин морских
волны — руки
текучие руки вод
могилу держат и небосвод —
И потом
фанфара
в соляной короне
возлюбленная океана
блуждающая эпоха
тычется гранитными рогами
в его утро.
Аллилуйя
в кварце и слюде
Окрыленная тоска
свой ключ в замочной скважине
повернула к небу
дитя глубокой ночи
но уже родина для морской птицы
падающей от усталости
Беглецы из огня
из слепых убежищ
химия перезимовавшая
в тайной беседе ухода —
Семя солнца
в открытых ртах откровения
Аллилуйя
камней в сиянии
Запечатленные одеянья звезд
прорваны
и небо с протяжной речью
открывает глаза в заплаканной наготе —
Но
в воде родимой
сосунки водоросли охватывают
темное тело задирающее ноги
рыбы в свадебных покоях
где потоп разлегся
водят хоровод одержимые
замученные мечты сгущаются
в медузе дыша цветком-сапфиром
путеводными знаками
кровавые кораллы сонливой смерти
Аллилуйя
утес родился
в золотое пастбище света


*** (Уже говорят потрескивающие цветные ленты…)

Уже
говорят потрескивающие цветные
ленты
чужие рты
новая священная речь
Уже
сворачиваются под крыльями орлиными
смертные простыни горизонтов
ибо и драма смерти
перестрадав свое время
знает
о новом начале
за опущенным занавесом
Но здесь
с волосами венчанными
властители среди звездных скопищ
в яйце ночи
утрачивают вместе со скрижалями закона
вещие дали
на подвижных дисках розы ветров.
Солью заговаривают раны,
пока свет с плачем домой не потянется,
закрывая музыкальные двери.
Темнота
овдовевшая
болью скрюченная
долгим жалобным зовом
плодородия
сотрясает опустошенные небеса
пока
новый подсолнечник
сквозь траурное одеяние ночи
распускаться не начнет —


*** (Сеть из вздохов сон ткет…)

Сеть из вздохов сон ткет
священные письмена
но здесь никто не умеет читать их
кроме любящих
которые бегут
сквозь вращающиеся с музыкой
застенки ночей
горы мертвых
превозмогая
грезой связанные бегут
чтобы потом только
окунуться в рождество
солнца
вылепленного ими же —


*** (Сбрасывает этот век…)

Сбрасывает
этот век
змеиную чешую своего смертельного календаря —
Свищет вокруг волос Береники
молния — бич —
Отверзлась Адамова голова
подымается дергаясь
в тонкую полосу воздуха:
Семь дней творения.
Прорастает семя в страхе
быстро на человеческом пальце.
Орел несет в клюве свое гнездо.
Поцелуй — пчелиный присос девичьих губ
и пожинает смерть ветряные хлеба.
Звезды без орбит мраком ночным очерчены
освобожденные, брызжут пять чувств осветительными ракетами —
И молчание — новая страна —


*** (Сколько времен затонувших…)

Сколько
времен затонувших
на буксирном канате детского сна
поднимаются из открытого моря
в пахучую каюту
играя на лунных костях мертвецов
пока дева лимоном солнечным
окропленным тьмою
ослепляет в кораблекрушении.
Беспомощно
хлопают
мотыльковые двери мгновений
всегда открытые
для золотых дротиков
убийственно жгучих
в кровавом побоище детского страха.
Какие окольные пути предстоят
шагам сердца
пока наконец
челна воспоминаний
наяву
не достигнешь —
Сколько границ земных омытых грезами
нужно сорвать
пока музыка придет
с чужого созвездия —
Сколько смертельно больных завоеваний
нужно им
прежде чем они возвратятся
лунное молоко во рту
в крикливый воздух
своих детских игр со светлыми ресницами —


*** (Придет кто-нибудь издалека с речью…)

Придет кто-нибудь
издалека
с речью,
где, может быть, звуки
перекрыты
ржаньем кобылы
или
писком маленьких черных дроздов
или скрежетом пилы,
перегрызающей всякую близость, —
Придет кто-нибудь
издалека,
похожий на пса или на крысу,
придет зимою, —
ты одень его потеплее,
пусть у него
огонь под подошвами,
быть может, он ехал
на метеоре верхом,
не нужно ругать его
за продырявленный коврик. —
Всегда странник
носит с собой
сироту-родину
для которой он, может быть, ничего не ищет,
кроме могилы.


*** (Дальше дальше в дымный образ…)

Дальше
дальше
в дымный образ
верст любви дотла сожженных
к морю
разгрызающему с ревом
обруч горизонта на куски
Дальше
дальше
к вороной упряжке
с головою солнечной в повозке
вверх на стены белые
через проволоку времени
никнуть узнику в глаза
кровь разбрызгивая
чтобы наконец он мог
дальше
дальше
выбежать союзник сна
на великую свободу —
Пойман грезой он уже
заключенный в звездном круге.


*** (Без компаса хмельной кубок в море…)

Без компаса
хмельной кубок в море
и
кровь — роза ветров — пляшет
в споре со всеми светилами небесными
так юноша —
Испытывает юность свою
со встречным ветром в волосах
еще не зная как осторожна
тень в слепящем солнце.
На своем гулком Б-ге
пересекает он
молящие руки поникшего вечера
высвистывая старческое нищенство
на ветер.
У ночи
срывает он звезды с пояса
бросает
эти потерявшие запах лавандовые песни
праматери
в простыни.
Любит он подниматься по лестнице
в небо
чтобы дальше видеть
ибо смерть напрягла его
словно молнию
без возврата.
С качалок
племен оседлых ныне
он катапультируется
вне себя
огненным шлемом
он ранит ночь.
Но однажды наступает тишина
этот остров
уже расположенный
на острие последнего вздоха
и
в звезде обреченной временем
звучит музыка
не для слуха —
А он слышит
как шепчет семя
в смерти —


*** (Далеко далеко от кладбищ…)

Далеко далеко
от кладбищ
плачу о тебе
но не ветру слезы мои
и не морским волнам в ожидании.
Далеко далеко
от всех давно размыканных
эпох
в камнях мумиями
замурованных —
Только стихии нарастающей
только тоске
слеза моя —
Здесь и снаружи и внутри.
Эта пирамида огней
измеренная в других пространствах
погребенными из всех королевств
до самого конца печали —
Алтари души
свое причастие
давно уже глазным веком
укрывшие —


*** (Где нам искать за туманами…)

Где нам искать за туманами
корни запахов,
пишущие в облаках мгновенную историю творения?
Что за безродное лицо
вселяется там в тело ветряное?
Какая лопнула жила, чтобы святую геометрию тоски
приютить в глазах у тебя?
Водяными цветами
с плачем разукрашенная,
порхает сиротка в зеленой траве,
вымышленное объятие
задолго до внедрения человека
в глину.
Новь Б-жья.
Его первенцы там наверху перемигиваются
в знак родства.
Ева в змеиных кольцах
играет земным яблоком.
Однажды заклятый,
бык подкошенный ломится сквозь времена,
ореолом опутав его освещенный образ.
В безумии развевается борода пророка,
отторгнутая от губы с ее вестью.
Миг блуждающего шага
с жестом ноши,
прежде чем впали они
в тяготы человеческого рождения
с криком.


*** (Линия как живой волос…)

Линия как
живой волос
натянута
затемненная смертной ночью
от тебя
ко мне
Тянет меня
наружу
и склоняюсь я
и жажду
поцеловать конец далей
Вечер
бросая трамплином
тьму через багрянец
продлевает мыс твой
и я вступаю колеблясь
на трепетную струну
начатой уже смерти
Но такова любовь —


*** (Лунатик на своей звезде кружась…)

Лунатик
на своей звезде кружась
белым пером утра
пробужден
кровавое пятно напоминает ему —
месяц падает в испуге
ягода снежная разбита
черным агатом ночи
грезой запятнанная —
Чистой белизны нет на земле —


*** (Белая змея…)

Белая змея
Полярный круг
крылья в граните
тоска розой в ледяной глыбе
запретные зоны вокруг тайны
мили сердцебиения издалека
с цепями ветра тоска по родине
огненные гранаты из гнева
Тикающий багаж улитки
Б-жье время.


*** (Какие потьмы за веком глазным осиянные…)

Какие потьмы
за веком глазным
осиянные
взрывчатым вечерним солнцем
тоски по родине
Обломки
меченные морем
царственно
сном поросшие
Кораблекрушение
руки из волн
молящие попытки
Б-га поймать
Путь покаянный
обнимая
камни-вехи в море
Ни одного прибытия
без смерти —







Минута творения в глазах Баал-Шема

Посреди века год поднимается
беглец, в воздух — рысак без наглазников —
волоча цепь своих дней, воспламененных неистовством,
огненными ладонями молясь там где
землемерша война еще оставила место
для бредового преодоления границы.
Ибо на Гималаях страданий
исходят кровью на зеленых лугах детских грез
победители вместе с побежденными чтобы
будущие утра и вечера не забыли
своего цвета в великой смертной битве.
И когда при луне благословляющей корни
моргая в дыму очага старуха колдует над кофе
из желудовых гиблых скорлупок
гора открывает свою пещеру
для Святого, который подобрав полы своей мантии
должен воткнуть несколько звезд в шляпу
во мраке прежде чем от молитвы гонимых
чьи тела возлежат от подножия до неба
сможет окрылить тоской по родине —
И год скрюченный болью и
в давно исчисленной геометрии
Дымясь на кометном хвосте
повиснув освежеванными днями —
почти уже наваждение в братской могиле сна.
Всем сердцебиением спрятанные рвутся к хозяину
который в своих высоких крестьянских сапогах
по небу ходит быстро или
внизу принимает гостя.
Все ищет приюта у него, который не запирается
растет и тянется
по направлению к вечности.
И вот ночь заряженная
взрывчаткой пробуждения, и распахивается
тайна секунды — уже беззвездная
во взоре Баал-Шема нерушимом, который тянет
Жизнь и Смерть на нитке милости
ввысь в примирение Божье
И цвет Ничто глядит обесцвечивая ночь
из жертвенной смерти времен
когда Святой, танцуя, молитвы продолжает
разрешенные на ветвях жил
или чтобы возжечь солнце мученичества.
Всем кто верит до предела
где созвездия еще ставят часы
дарит он секунду, его мгновением —
готовым для Невидимого —
уловленную на ложе где родятся слезы.


*** (Еще смерть празднует жизнь в тебе…)

Еще смерть
празднует жизнь в тебе
дурочка закрученная спешкой
каждый шаг все дальше уводит от детских часов
все ближе и ближе цепкий ветер
расхититель желания —
в благоговении поднимаются стулья и кровати
потому что тревога уподобляется морю
и двери —
ключ настороже
меняет направление с допуском наружу
и белые сестры купанные в звездах
прикосновением знаков с чужбины
тем кто жилы здесь питает
из своего подземного источника жажды
где видения должны напиться —





*** (По-другому заложены жилы…)

По-другому заложены жилы
заранее уже в материнском чреве
навыворот читается бутон твоего света
затем — в мире символов долгим окольным путем
назад в песок
и молотами свое сердцебиение
по теням века
по этим клочьям ночей —
С лугов зеленых детства
под самшитом пахнущим могилой
зазываешь ты домой
новый алфавит в словах
зодчий ты и основатель городов и парков
виноградников кровоточащих в живописи воздуха
в колдовской алхимии глаз твоих
Сестра — сестра
с карточной игрой лиц и
со страхом из эбенового дерева
осажденная огненным одеянием палачей
к закату никнут молитвы твои
когда коралл утра осиротел —


*** (Гуляющие в парке…)

Гуляющие в парке —
мимо указателей обозначающих номерами
созвездия беспокойства
где в больничных палатах смерть лежать осталась
может быть уже вошедшая в иерархию высших созданий —
Лишь на вольном воздухе
тела уже вне себя
чтобы схватить новую эпоху
с безгубым языком произрастания
шепчущим — пахнущим — живописующим —
Нога наставленная в бредовом искусстве парения
взрывчатой силой мрака.
Пляска Давида
перед чудом
влекущая бутоны вселенных в кивоте завета —
Гуляющие в парке —
посвященные
просвещенные голосовой связкой молнии
на перекрестках неисписанным пергаментом
сотворения дыша
где Б-г чуждым соком в цветке
свое величие показывает.


*** (И ослепшие тела изгнанников…)

И ослепшие тела
изгнанников
постепенно
за руки ночь возьмет
ночь перепрыгнувшая свой собственный мрак
пока
ведомые по-родственному
возрастая в опасности
в катакомбы Ура не ввалятся
ощупывая погребенные сокровища
сверкающие в черном огне светильников
который сменяется белым лучом предсказания
и снова багряным Аминь красок —
Но исцеление совершается
на новом пути
ибо вход всегда
не таков как выход
когда прощание и встреча
разлучены
неизлечимой раной жизни —
И аура утренней рани
уже ответ и подарок
другой ночи —


*** (Но под листовой кровлей…)

Но под листовой кровлей
полнейшего одиночества
которое и умирает в одиночку
где каждый чужой взор гаснет
отметая все встречи
даже те что с любовью
ты
четырьмя ликами ветра глядя в чужое пространство
король над полями неприкосновенности
явственный как челюсть покойника
оставшаяся после распада
и предназначенная лишь для жевания
в его государстве
которое погибло —


*** (Кто зовет?..)

Кто зовет?
Свой собственный голос!
Кто откликается?
Смерть!
Гибнет ли дружба
на походной постели сна?
ДА!
Почему не кричит петух?
Он ждет, пока поцелуй розмарина
плавает по воде!
Что это?
Мгновение — заброшенность,
из которого время выпало,
убитое вечностью!
Что это?
Сон и смерть лишены свойств.


*** (Она танцует…)

Она танцует —
но танцует с тяжелой гирей —
почему она танцует с тяжелой гирей?
Она хочет остаться безутешной —
Охая вытягивает она своего возлюбленного
за волосы мирового моря из глубины
волнение продувает
спасательные балки рук ее
страждущая рыба трепыхается без слов
на ее любви —
Но вдруг
у нее на шее
виснет сон и клонит ее —
Вольноотпущенники
жизнь —
смерть —


Скрижаль

Выбита скрижаль передо мною
на ступенях мраморной лестницы
буквы намечены
жабрами вековых водяных чудищ
Дыхание
окаменело
и теперь будто ногами молний
попирается
нами обремененными
нами виновными по незнанию
в смерти стольких минут —
И потом
прорываясь сквозь Библию
пророчествуя о блуждающей тайне души
и всегда указывая словно пальцами из могил
на ближайший рассвет —




Везде Иерусалим

Затаенное в колчане
стрелой не пущенное
и солнце всегда черное вокруг тайны
сгорблены тридцать шесть в скорбной работе
Но здесь
теперь
конец —
Все сохранено для пожирающего огня
Его отсутствия
Тут
в болезни
Перебродив до ясновиденья
натыкается пророчица посохом
на сокровище души
В дебрях золото спрятано.




*** (Искривленная линия страдания…)

Искривленная линия страдания
нащупывая божественно воспламененную геометрию
вселенной
всегда на твоих светящихся следах
и вновь погасая в падучей
этого нетерпения дойти до конца —
и здесь в четырех стенах ничего
кроме рисующей руки времени
эмбриона вечности
с древним светом над головой
и сердце связанный беглец
выпрыгивая из своего призвания: быть раной


Ночь теней

Ночь была гробом из черного пламени
красные «аминь» молитв
схоронились там
В этом пурпуре коренились зубы-волосы-и тело
дерево на ветру духов
Светлоликое — этот однодневный херувим
воспламенился
Огни в кровеносной сети
все влеклись к своему толкованию
В пепле бессмертия играла музыка


*** (Эта цепь загадок…)

Эта цепь загадок
на шее ночи
королевский девиз вдали написанный
неотчетливо может быть полетом кометы
когда рваная рана неба
болит
тут
уместиться в нищем
и на коленях
измерить все дороги земные
своим телом
ибо отчетливость
нужно выстрадать
и научиться смерти
в терпении —


*** (Так одинок человек…)

Так одинок человек
ищет на востоке
где Меланхолия появляется на лице рассвета
Красен восток перед петушиным криком
слушай меня —
львиным наскоком
в хлещущей молнии экватора
сгинуть —
слушай меня —
детскими лицами херувимов поблекнуть
вечером
слушай меня
в голубом севере розы ветров
бодрствуя ночью
почка — смерть уже на веках
и дальше к истоку —


Tags: 20 век, Германия, Европа, Нобелевская премия, Холокост, евреи, поэзия
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments