freya_victoria (freya_victoria) wrote in fem_books,
freya_victoria
freya_victoria
fem_books

Categories:

Eliza Orzeszkowa "Nad Niemnem"


Роман "Над Неманом" считается лучшим произведением Элизы Ожешко (Ожешковой). Писательница родилась 6 июня 1841 года близ Гродно, ныне Беларусь, тогда эти земли входили в Российскую империю, а до того принадлежали Польше. Соответственно, среди населения, помимо беларусов, было довольно много поляков. Место действия "Над Неманом" - как раз эти места.
В советской критике можно встретить утверждение, что в романе противопоставляются трудолюбивые землепашцы и деградирующая шляхта. Наверно, под этим соусом проще было перевести и издать книгу в СССР (русский перевод имеется). Однако, не настолько однозначно это произведение.
Во-первых, шляхта шляхте рознь. Вот Теофиль Ружиц, который унаследовал миллион рублей и за неполных десять лет растратил половину, и тем не менее, остается весьма богатым человеком, а вот его кузина Марыня Кирлова, тоже Ружиц в девичестве, которая со своего крохотного поместья имеет еле-еле тысячу в год. И оба - шляхта... У главной героини, Юстыны Ожельской, пять тысяч приданого - почитай, ничего, она практически бесприданница по меркам шляхты, живет как бедная родственница у помещиков Корчинских и светит ей участь "старой девы". Однако, есть панночки еще беднее нее, у которых совсем никакого приданого нет. И всё же они - шляхта.
Есть среди шляхты персонажи откровенно несимпатичные (Зыгмунт Корчинский), амбивалентные (Бенедикт Корчинский), а есть и положительные (молодой Витольд Корчинский, пани Кирлова).
Во-вторых, и землепашцы землепашцам рознь. Видно, что Ожешко симпатизирует определенному слою крестьян - довольно зажиточным, никогда не бывшим крепостными, мелким землевладельцам польского происхождения. К этому слою относится семейство Богатыровичей. Они когда-то даже обладали шляхетскими привилегиями, по крайней мере, при польских королях, но потом их утратили. Возможно, при переходе в российское подданство при очередном разделе Речи Посполитой?... Неясно. Однако теперь они даже подлежат призыву в царскую армию наравне со всеми прочими крестьянами. Тем не менее, на местное беларусское население, недавних крепостных, они смотрят свысока, и, боюсь, это и авторская позиция... Один из недостатков книги, на мой взгляд (второй - обширные описания природы, хотя мне они обычно не мешают, но в данном случае начали напрягать даже меня).
Но и Богатыровичи не все сплошь положительные персонажи, скажем, Фабиан - не особо приятная личность, скупец и сутяга.
Действие романа происходит спустя двадцать с лишним лет после последнего Польского восстания, которое произошло в 1863-1864 годах. Хотя уже выросло новое поколение молодежи, которое не помнит тех роковых событий, однако, у старшего поколения раны всё еще не зажили. Саму Ожешко восстание затронуло лично - первый ее муж был сослан за участие в нем. В период восстания семьи помещиков Корчинских и земледельцев Богатыровичей сблизились, их объединила общая борьба.
"Дух демократизма всеуравнивающим плугом пахал общественную ниву. Высоты, проникнутые раскаянием, склонялись к низменностям, готовые вознаградить за все свои несправедливости, почти умоляя о доверии и снисхождении. Между Корчином и соседнею деревней Богатыровичами установились тогда хорошие, доверчивые отношения. Жители этой деревни обладали когда-то документами, удостоверявшими их дворянство, но давно уже их потеряли и теперь вели убогую, трудовую жизнь мелких хлебопашцев. Вдруг корчинский дом широко распахнул перед ними свои двери. И ожил старый низкий большой дом; сколько народу толпилось в нем, что за шум оглашал его залы, врывался в окна и плыл дальше, вдоль по течению реки! Такого шума, такого грома не слыхали ни этот густой бор, ни эти холмы со времен шведского нашествия."
Однако, восстание потерпело неудачу, и, хотя жертвы остались лежать в общей братской могиле, сословные барьеры снова разделили шляхту и крестьян.
Тогда, вскоре после восстания, Анзельм Богатырович посмел даже посвататься к Марте Корчинской, бедной родственнице помещиков - и получил от ворот поворот. Для нее это был бы мезальянс...
Как об этом рассказывает Анзельм:
"Мне было не больше тридцати лет; неудивительно, что в то время любовь для меня значила почти то же, что жизнь и счастье. Видно, свыше предназначено было, чтобы из Корчина вытекли все мои радости и горести, чтобы оттуда нашли на меня сонные видения, после которых я утешиться не мог; в Корчине светилась и звезда моей любви. Может быть, иные скажут, что я обольщал себя несбыточной надеждой, осмеливался чересчур высоко смотреть, но я этого не думаю. Вот уже без малого две тысячи лет Иисус Христос провозгласил равенство на земле, а об этом равенстве мне много пришлось наслышаться в Корчине. Хотя та панна принадлежала к дворянской фамилии, да ведь и мой род не от рабов происходит, и я, хоть человек бедный, мог предоставить своей жене и детям кусок хлеба, может быть, не хуже того, каким в те времена некоторые паны начинали питаться, а может быть, и жизнь поспокойней. Хотя и из панской фамилии она происходила, а не велика она была пани. Платья с чужого плеча носила, во всем от милости родственников зависела. Отчего бы ей, казалось, не желать иметь собственный, хотя и небогатый дом, свою волю, любящего и любимого мужа? Я знал, что она любит меня… знал. Не на слепого же она смотрела своими чудными очами, не глухому же иногда такие речи говорила, из которых легко можно было догадаться о взаимности. А она не захотела. Даже нельзя сказать, чтоб семья сильно препятствовала. Я знаю, что были там со стороны родственников и отговоры и насмешки разные, но от аналоя никто бы ее силой не стал отталкивать. Сама не хотела. И видеться со мной не хотела… Раз я подстерег ее в саду, схватил за руку и стал расспрашивать, по какой причине она меня отвергла. Она мне привела такие причины, на которые разве только плюнуть можно было. Я хотел, было уговорить ее, убедить, но она вырвалась из моих рук и ушла. С плачем ушла от меня… И сама она горевала, а, однако ж, не хотела, не хотела…"



А вот как рассказывает Марта:
"Положим, всегда интересно знать, почему девушка жениху, хотя бы и такому, отказала. Ты, вероятно, думаешь услышать что-нибудь интересное? Какую-нибудь любопытную историю… принуждение… преграды… интрига… трагедия? Ошибаешься. Ничего особенного, романического, как на сцене, не разыгралось. Было дело простое, прозаичное, — такое зелье повсюду может вырасти, даже там, где его не сеют. То была вечная глупость… моя собственная глупость… Видишь, как это прозаично…
Она засмеялась.
— Причины… гм… причины!.. Две причины были: раз, что панна боялась людских насмешек; во-вторых, испугалась тяжелой работы. Вот и все. Запрещать не запрещали, да и права никто не имел на это. Сирота я была, двадцати лет с лишком. Положим, надо мной смеялись, дурачились, глупости разные болтали. Пока вокруг все кипело, как в кастрюле, и люди ходили с разгоряченными головами и сильно бьющимися сердцами, до тех пор только и речи было, что о равенстве; все обнимались, целовались, братались; пан мужика в карете своей возил и нежно упрашивал: «Люби меня хоть немного и называй просто по имени, — слышишь ты, Василек, Юрась там или Анзельмик!» Но когда пожар погас, на пепелище снова показались горы и долины, как и прежде… и прежде… горы и долины… «А ты, Василек или Анзельмик, не смей из долины на гору взбираться! А ты, паненка, если с горы снизойдешь в долину, то мы тебя ни бить, ни преследовать не будем, — мы чересчур умны и деликатны, чтоб это делать; мы тебя просто осмеем, — осмеем так, что слезы на глазах покажутся»! Вот как было! Они не мешали, не преследовали, только насмехались: «Вот какого чудесного жениха Марта себе отыскала!» Дажецкие смеялись, этот шут, Кирло, кривлялся, даже вдова Андрея улыбалась при одной мысли, что я могу выйти замуж за человека, который пашет собственными руками. Кирло так и покатывался со смеху: «Пахать — это еще ничего, тут хоть поэзия; он сам навоз в поле вывозит!.. Воображаю, как от него пахнет!» И всякий, кто только слышал о моем женихе, хохотал до слез. А я, — ты слышишь? — в огне горела от стыда. Бывало так, что ночью плачу с тоски по нем, воображаю, как была бы с ним счастлива, — плачу, рекой разливаюсь, а днем перед родными и знакомыми, честное слово, отпираюсь от него, как Петр от Христа, и… знаешь ли? — вечная подлость! — сама смеюсь над этим женихом, даже больше, чем они. По временам слезы ручьем текут по лицу, а они думают, что это от смеху… Один Бенедикт не смеялся, ему тогда не до смеху было… Может быть, он не так скоро, как другие, забыл о том, что брат того, над кем так насмехались, лежит в одной могиле с его братом. Но и он тоже шел против меня, только с другого конца. «Работа тяжелая. Ты должна будешь сама полоть, жать, доить коров, готовить кушанье, стирать», — одним словом, целый список того, что я должна буду делать. «Не выдержишь, здоровье потеряешь, огрубеешь, омужичишься». Это меня больше оттолкнуло, чем насмешки и издевательства. В самом деле, как же это я стала бы полоть, жать, доить коров, стирать? Я измучаюсь, наверно измучаюсь, не выдержу, к тому же и омужичусь! Откуда у меня это барство явилось — чорт один только знает, потому что у меня ничего не было, порою я в дырявых башмаках ходила; учили меня чему-то, правда, но на медные деньги, и работала я в Корчине с малых лет, да как работала! Я и всем домом заведывала, и фольварком, и огородом, шила платья себе и другим (себе из того, что родные подарят). Но ведь я происходила из дворянской фамилии, родные мои были со средствами. Значит, и я королевна… Вот я и испугалась той работы, какая мне предстояла в будущем. Что ж делать? Потоскуешь сначала, а потом забудешь, успокоишься… А тут пани Дажецкая все на ухо шепчет: «Найдется кто-нибудь другой… более подходящая партия, я сама тебя сосватаю!» Более подходящей партии так и не представилось, а забыла ли я, успокоилась ли — это только одному богу известно. И то, слава богу, что я за мужика не вышла, не жала, не полола и коров не доила, а что касается приготовления кушанья и стирки, то это случалось, случалось.
Корчин из большого княжества сделался маленьким имением, приходилось, живя в нем, мало ли чем заниматься… Зато я не жала и не полола, а это много значит; ради этого стоит от многого отказаться, уж это одно за все вознаграждает — и за любовь, и за свой угол, и за тех детишек, которые, может быть, скрашивали бы мою жизнь, и за то, что я на холеру похожа, стала, — за все вознаграждает… За все я нахожу награду в том, что мне не пришлось жать, не пришлось омужичиться… Как мне не быть довольной? Я всю жизнь прожила с этим сознанием. К тому же, честь и слава мне, что я спаслась от стыда и унижения… честь и слава, вечная слава, вечная слава!"



И спустя двадцать с лишним лет другая панночка-бедная родственница, Юстына, оказалась в подобном положении. Кстати, ее ничтожное по меркам ее сословия приданое - 5 тысяч - очень даже кругленькая сумма по меркам крестьян, столько стоит хозяйство самой богатой наследницы в округе. Как относительны богатство и бедность...


Есть экранизация 1986-го года.
Tags: 19 век, Беларусь, бытописание, впечатления от чтения, классика, крестьяне, польский язык, русский язык, экранизация
Subscribe

  • Вера Гедройц

    Уважаемые читательницы, дудл сегодня видели? Всем рекомендую пост о биографии Веры Игнатьевны: https://fem-books.livejournal.com/1210822.html…

  • Стефания Хлендовская

    Стефания Хлендовская (18 апреля 1850 — 7 марта 1884) – польская писательница. Сведения о ней довольно скудны, даже портрет не удалось…

  • Марыля Вольская

    Марыля Вольская (13 марта 1873 — 25 июня 1930) — польская поэтесса и писательница из Львова. Писала под псевдонимом "Иво…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments