freya_victoria (freya_victoria) wrote in fem_books,
freya_victoria
freya_victoria
fem_books

Categories:

Жюли Леспинас


Вот что пишет о ней википедия:
"Жа́нна Жюли́ Элеоно́ра де Леспина́с (фр. Jeanne Julie Éléonore de Lespinasse; 9 ноября 1732, Лион — 23 мая 1776) — хозяйка парижского салона.
Внебрачная дочь графини д’Альбон и Гаспара де Виши, брата мадам дю Деффан. Воспитывалась как дочь лионского торговца Клода Леспинаса. Получила образование в женском монастыре. В возрасте 16 лет она стала гувернанткой в доме законной дочери своей матери, которая вышла замуж за Гаспара де Виши (отца Жюли)."
Получается, ее отец женился на дочери своей любовницы и единоутробной сестре своей внебрачной дочери. О времена, о нравы!
"В 1766 году Леспинас увлеклась сыном испанского посла Мора. Страсть была взаимной, влюблённые собирались пожениться, но их планам воспротивились родители Мора, и он был вынужден уехать. Леспинас, тяжело переживавшая разлуку, познакомилась с графом де Гибером, который стал главной любовью её жизни. «Я познакомилась с Гибером; он мне очень нравится; его душа отражается во всём, что он говорит; в нём видна какая-то гордая сила и возвышенный ум; он решительно ни на кого не похож», — писала Жюли в письме к Кондорсе. Смерть Мора и женитьба Гибера сломали Леспинас: она умерла от туберкулёза в возрасте 43 лет."
"Письма Жюли Леспинас к графу Гиберу были изданы в 1809 году его вдовой. Сент-Бёв ставил их в один ряд с такими образцами эпистолярного жанра как письма Элоизы и Letters of a Portuguese Nun."
Издать любовные письма другой женщины к своему мужу... Видимо, вдове ну очень были нужны деньги...

Мэрилин Ялом в книге "Любовь по-французски" пишет:
"Жюли де Леспинас воспринимала себя как героиню романа. События ее жизни казались ей более фантастическими, чем те, о которых рассказывали сочинения Сэмюэла Ричардсона или аббата Прево. Хотя она никогда не писала мемуаров для публики, сотни оставшихся после нее писем читаются, словно захватывающий эпистолярный роман.
<...>
Жюли де Леспинас умерла в 1776 году в возрасте сорока четырех лет. Она была музой энциклопедистов: Д’Аламбера, Кондорсе, Дидро и многих других знаменитостей, бывших завсегдатаями ее гостеприимного салона. На протяжении двенадцати лет «сливки» французской литературы, науки и искусства почти ежедневно, с пяти до девяти вечера, стекались в ее апартаменты единственно для того, чтобы насладиться беседой. Ее кончину оплакивали деятели эпохи Просвещения по всей Западной Европе, от Парижа до Пруссии. Жан Ле Рон Д’Аламбер получил соболезнования от Фридриха II, а через несколько недель после смерти Жюли написал ей два невероятно трогательных любовных письма.
Кем был Д’Аламбер и почему он писал Жюли после ее смерти? Д’Аламбер был известным математиком и философом, соратником Дидро, помогавшим ему работать над Энциклопедией – гигантским трудом, охватывающим разные стороны знаний, доступных людям в XVIII столетии. В возрасте от двадцати пяти до тридцати пяти лет Д’Аламбер написал множество трактатов, благодаря чему был причислен к величайшим мыслителям эпохи Просвещения наряду с Фонтенелем, Монтескье, Бюффоном, Дидро и Руссо. Когда ему было под сорок, он влюбился в Жюли де Леспинас, она была на пятнадцать лет моложе него. В течение двенадцати лет, с 1764 по 1776 год, их совместная жизнь была темой для пересудов в обществе. Чтобы соблюсти приличия, они жили на разных квартирах, но в одном и том же здании, хотя никто не сомневался в том, что они любовники. Вероятно, так оно и было, но лишь некоторое время. Но какой бы на самом деле ни была природа их отношений, Д’Аламбер никогда не переставал любить ее и относиться к ней как к единственной даме своего сердца.
Жюли вскоре наскучила любовь преданного ей мужчины, хотя она вполне отдавала себе отчет в его исключительности. За годы, прожитые вместе с Д’Аламбером, у нее сложились отношения еще с двумя любовниками. Так или иначе, ей удалось скрыть от Д’Аламбера, до какой степени глубокой была ее страсть к испанцу маркизу де Мора. Точно так же ему не довелось узнать истинной природы отношений Жюли и ее последнего любовника, француза графа де Гибера.
В письмах Жюли к Гиберу, опубликованных его вдовой в начале XIX столетия после того, как все главные герои ушли в мир иной, перед нами раскрывается образ женщины, гордившейся тем, что ею управляет страсть. Жюли написала о себе, что ей «повезло любить и быть любимой», что если бы она могла начать свою жизнь сначала, то посвятила бы себя только «любви и страданию, раю и аду». Она не желала жить в атмосфере умеренности, в которой живут «все болваны и все сухари» [Письмо ХС1Х]. Возможно, что ее кредо в какой-то степени отражает ментальность поколения, попавшего под обаяние другой прекрасной Юлии – возлюбленной Сен-Пре из «Новой Элоизы» Руссо.
А что же Д’Аламбер? Как ему приходилось общаться с таким созданием? Как пережил он ее кончину? В первом из двух писем, написанных Д’Аламбером Жюли после ее смерти, он изливает душу той, которая уже не может его слышать. Это одно из самых необычных любовных писем в истории. В нем любовник откровенно говорит о своей огромной потере, о том, что он чувствует себя обманутым, потому что понял только сейчас, когда ее уже нет на свете, что обожаемая им женщина безумно любила другого. Жюли попросила Д’Аламбера, которому всецело доверяла, сжечь ее бумаги, среди которых были и любовные письма от маркиза де Мора, и ее воспоминания об их любовной связи.
<...>
Теперь я хочу вернуться к началу жизни Жюли. Вы вскоре поймете, что она невероятнее всякого вымысла. Записи в церковных книгах о крещении Жюли были сделаны 10 ноября 1732 года в Лионе. Из них следует, что ее родителями были Клод Леспинас и Жюли Наварр. Этих людей якобы никогда не было на свете, а настоящей матерью Жюли была графиня Жюли-Клод д’Альбон, родившаяся в одной из самых прославленных семей, благородные корни которой уходят в глубину Средних веков. Кто был отцом девочки? Трудно сказать. Как и у многих героинь английских романов, судьба отца Жюли не известна. Он должен был бы появиться в ее жизни, чтобы забрать дочь и дать ей достойное воспитание. Но этого не случилось, и тайна отца всю жизнь не давала покоя Жюли. В одном можно не сомневаться: это не был законный супруг ее матери Клод д’Альбон, кузен, за которого Жюли-Клод вышла замуж в шестнадцать лет и от которого у нее были дети, двое из которых выжили, сын и дочь. Вскоре после рождения ее сына в 1724 году она официально разошлась с мужем.
Графиня осталась жить в деревенском поместье с двумя детьми, и в это время у нее появился любовник. В 1731 году она родила сына, ему дали имя Илэр, в его свидетельстве о крещении так же, как в свидетельстве о крещении ее дочери, нашей Жюли, родившейся год спустя, стоят фальшивые имена родителей. Под вымышленным именем Илэра отослали подальше, он вырос в монастыре, но Жюли воспитывалась дома вместе с законнорожденными детьми своей матери. Никто и никогда публично не признал связи между матерью и дочерью, никто и никогда публично не раскрыл имени отца Жюли. Она росла в атмосфере тайны и была внебрачным ребенком, находясь под крылом матери, которая не могла признать свою родную дочь.
Когда она стала взрослой, в письмах к графу де Гиберу она писала: «Героиням романов нечего сказать о своем воспитании: мое же, по причине его странности, заслуживает того, чтобы о нем рассказать» [письмо XLVI]. Действительно, у нее было необычное детство, от последствий которого Жюли так и не смогла до конца оправиться всю свою жизнь. Ее наперсник и последний любовник Гибер писал сразу после ее смерти: «Много раз рассказывала она мне о своем раннем детстве. Все, что можно увидеть в театре или прочитать в романах, по сравнению с этим слабо и неинтересно». Оба они, Жюли и Гибер, видели в романах и театральных пьесах лишь подходящие ссылки на богатую событиями историю жизни Жюли.
Впоследствии эта история стала еще невероятнее. В 1739 году, когда Жюли было семь лет, в поместье заглянул один удалой офицер, бывший дальним родственником хозяйки. В сорок лет Гаспар де Виши был все еще привлекательным мужчиной, и ему удалось покорить сердце Дианы, единоутробной сестры Жюли, которой было двадцать четыре года. Ничего необычного в этом нет, кроме того, что… Гаспар, видимо, когда-то был любовником Жюли-Клод и отцом двух ее незаконнорожденных детей, Илэра и Жюли! Должно быть, графине мучительно было видеть Гаспара, когда он ухаживал за ее дочерью. Однако все приличия были соблюдены (французы в этом большие специалисты!), и свадьба состоялась. Диана переехала в замок супруга, оставив свою мать и Жюли, которая теперь стала не только непризнанной единоутробной сестрой Дианы, но и ее непризнанной падчерицей. Знала ли об этом Диана, когда выходила замуж? В атмосфере полуправды, царившей в семействе д’Альбон, не исключено, что у нее были некие подозрения, которым со временем суждено было подтвердиться.
Через девять лет графиня Жюли-Клод д’Альбон умерла, и ее шестнадцатилетняя дочь Жюли осталась в доме на милость Гаспара и Дианы, у которых было уже двое своих детей. Попробуйте представить, кем они приходятся Жюли! Незадолго до смерти мать оставила для Жюли немного денег в маленьком бюро, но они, в конце концов, попали в карман законного сына графини. Правда, была еще пенсия в триста ливров на ее содержание и образование – жалкие крохи по сравнению с состоянием семьи. Шестнадцатилетняя Жюли вряд ли могла бы прожить одна, поэтому она осталась с Гаспаром, Дианой и их двумя детьми в качестве бедной родственницы – полугувернантки, полувоспитательницы, полуслужанки…

Но благодаря воспитанию, которое она получила в доме своей матери, где изучала классических французских писателей – Расина и Лафонтена, – училась читать по-английски и по-итальянски, она смогла продолжить свое образование, как будто основательно готовилась к тому дню, когда станет принимать у себя величайших мыслителей Франции.
Преображение из бедной родственницы в парижскую знаменитость произошло через младшую сестру Гаспара маркизу дю Деффан. В 1752 году, когда овдовевшая маркиза приехала навестить брата, за ней влачился шлейф сплетен, о которых ей не хотелось бы вспоминать. Еще при жизни ее супруга они жили раздельно. В среде богатых провинциальных дворян не вызывал удивления тот факт, что жена оставляет супруга в деревне заниматься охотой и хозяйством, а сама наслаждается радостями парижской жизни. Иногда бывало и наоборот, но здесь именно жена была благосклонно принята парижским обществом.
Ее принимали при дворе регента Филиппа Орлеанского в те времена, когда вольности в общении полов были в самом расцвете. То, что мы узнаём из романа Кребийона-младшего «Заблуждения сердца и ума», – всего лишь слабый отблеск тех оргий, которыми было отмечено правление Филиппа Орлеанского. Достаточно сказать, что он спал не только с молодой маркизой, но не пропускал ни одной юбки; ходили даже слухи, что он соблазнил собственную дочь. Но именно при дворе Филиппа Орлеанского мадам дю Деффан познакомилась с Вольтером и сумела создать себе репутацию среди философов. Благодаря изумительной переписке, которую она вела с ним и другими заметными людьми, до нас дошла ценнейшая информация о культурной жизни той эпохи.
Когда мадам дю Деффан встретилась с Жюли де Леспинас, ей было уже за пятьдесят. Начиная с 1745 года маркиза была хозяйкой столичного салона, собиравшегося в ее гостиной. Квартиру она арендовала у сестер монастыря Святого Иосифа в приходе церкви Сен-Сюльпис, расположенной в шестом округе Парижа, который и сейчас считается фешенебельным. Вольтер и Д’Аламбер были ее близкими друзьями и часто бывали в ее доме. Она обладала немалым состоянием, оставшимся ей после нелюбимого мужа, и все еще слыла одной из самых популярных женщин Парижа. Но она постепенно слепла и скучала. Вид очаровательной двадцатилетней Жюли, будущее которой казалось неопределенным, придал ей моральных сил. Для нее она была существом, способным вернуть ее к жизни. Она предложила ей переехать в Париж и жить под ее попечительством. Потребовалось два года сложных переговоров с «семьей», прежде чем Жюли де Леспинас смогла уехать в Париж и поселиться с маркизой.
Никто никогда не говорил, что Жюли де Леспинас была красивой или даже симпатичной, но все соглашались, что в ней было нечто особенное – обаяние, ум, остроумие, чувствительность, живость, решительность и, что самое главное, страсть. Словом, она пленяла людей умом и разговором, а не уловками женской привлекательности. Если ее внешность была безобразной, как утверждают некоторые, она была из тех, кого французы называют ипе jolie laide – «прекрасная дурнушка», то есть некрасивая женщина, умеющая быть привлекательной за счет манер, ума и обаяния. Имея такую наставницу, как мадам дю Деффан, Жюли преобразилась в милую и грациозную женщину, способную принять гостей в салоне, умеющую ответить на письма французских философов. Она знала, как вести себя в театре и в опере, и всюду чувствовала себя комфортно. Казалось, что, наконец, внебрачное дитя нашло свое место в жизни.

Предполагаемые любовники и потенциальные женихи докучали ей своими ухаживаниями. Кавалер д’Эди, которому к тому времени исполнилось семьдесят два года, просил ее руки. Она отказала ему. Преданный друг маркизы Д’Аламбер тоже влюбился в Жюли, но его положение не позволяло ему сделать ей предложение, так как, располагая ограниченными средствами, он скромно жил под одной крышей с женщиной, которая нянчилась с ним как с младенцем. Как и Жюли, он был незаконнорожденным сыном одной аристократки, но, в отличие от нее, был в раннем детстве оставлен своей биологической матерью, а потому перенес свои сыновние чувства на бедную кормилицу, воспитавшую его как собственного сына. Несмотря на то что его родная мать, мадам де Тенсен, владевшая одним из самых влиятельных салонов того времени, не желала видеть Д’Аламбера, его отец, Луи Камю Детуш, обеспечил ему скромное образование, позволившее Д’Аламберу достичь астрономических высот в науке.
Жюли занимала гостей, посещавших салон мадам дю Деффан, не принимая никого из них всерьез. Но потом она, разумеется, влюбилась. Ей было двадцать восемь лет, когда в салон начал наведываться ирландский виконт по имени Джон Тафф. Вскоре он стал приезжать регулярно, уделяя больше внимания Жюли, чем маркизе. Впервые в жизни Жюли испытала сладостное волнение, о котором раньше только читала в романах. Когда ирландец очаровал ее своими любовными речами, овладел ее разумом и сердцем, она обратилась за советом к своей покровительнице. Маркиза была возмущена. Как! Она, молодая женщина без имени и состояния, воображает себе, что ирландский лорд женится на ней! Это немыслимо.

Жюли впала в отчаяние. Она пережила такое эмоциональное потрясение, что начала принимать успокоительные средства, причем самым опасным из них был опиум – лекарство, применяющееся, в частности, для лечения нервных расстройств, в том числе депрессии. Так возникла зависимость, которая с возрастом становилась все сильнее. Тем временем мадам дю Деффан написала мистеру Таффу, советуя ему обдумать свои намерения, и, как она и ожидала, он отказался от женитьбы на Жюли, поскольку ему рассказали о ее происхождении и бедности. Хотя Жюли еще четыре года прожила на попечении мадам дю Деффан, их отношения испортились, и это не принесло ей пользы.
Комната Жюли располагалась в мезонине, над апартаментами маркизы, и она могла уединяться там до тех пор, пока ей не приходилось ежедневно в три часа дня спускаться вниз, чтобы выполнять свои обязанности компаньонки. Она проводила время с мадам дю Деффан, отвечая на письма и обсуждая новости светской жизни. Потом Жюли возвращалась к себе, чтобы приготовиться к приему гостей, съезжавшихся около семи часов вечера. Мадам дю Деффан славилась как своими непринужденными обедами, на которые собиралось от двенадцати до четырнадцати человек, так и умными беседами, которые вели гости в ее салоне. Иногда обе женщины вместе посещали театр или оперу, и, возвращаясь домой за полночь, Жюли укладывала маркизу в постель и читала ей перед сном.

Несостоявшийся брак с Джоном Таффом, в конечном счете, повлиял на психику Жюли, и последствия сказались тогда, когда Д’Аламбер после долгих лет молчанья раскрыл ей свои чувства. Д’Аламбер был ближайшим другом мадам дю Деффан, человеком, имевшим международную известность в ученых кругах, но не слишком привлекательным и не слишком состоятельным для того, чтобы можно было видеть в нем любовника или мужа.
Конечно, Жюли восхищалась им. Он был так верен ее благодетельнице, так предан своей работе, так мало интересовался успехом в обществе, был таким скромным и независимым. Как было не восхищаться тем, с чьим мнением считались русская императрица Екатерина Великая и прусский король Фридрих Великий? В 1763 году Жюли уговорила его провести три месяца при королевском дворе. Оттуда он ежедневно писал ей, и этими письмами Жюли не делилась с мадам дю Деффан.
После возращения у Д’Аламбера вошло в привычку, прежде чем показаться в покоях маркизы, навещать Жюли в ее мезонине. Там они могли провести час или два наедине. Однако, в отличие от героев-любовников из сентиментальных романов, они стали приглашать к себе кое-кого из постоянных посетителей салона маркизы, некоторых близких друзей Д’Аламбера, которым была приятна легкая словесная прелюдия к более сдержанной беседе в гостиной мадам дю Деффан. Когда маркиза об этом узнала, она пришла в ярость. Как могла эта малоимущая девица сомнительного происхождения узурпировать роль хозяйки салона в собственном доме маркизы!
Разрыв между ними был мгновенным и окончательным. Причиной его были не столько вольности, которые позволяла себе Жюли в свете, сколько ее власть над Д’Аламбером и привлекательность для его друзей. Маркиза ускорила события, попросив его сделать выбор между ней и Жюли.

Он выбрал Жюли. Многие их общие друзья тоже предпочли Жюли, покинув поредевший круг мадам дю Деффан. Жюли удалось снять два этажа в маленьком доме неподалеку, пустив в оборот оставленные ей матерью 300 ливров и небольшую пенсию, полученную с помощью друзей. Это стало началом новой жизни, уготованной ей судьбой.
Несмотря на то что новая жизнь должна была стать звездным часом Жюли, началась она не очень удачно. Жюли тяжело заболела оспой. События, о которых мы говорим, происходили задолго до того, как прививки стали обычным делом, и многие умирали от этой болезни, а выжившим приходилось жить с обезображенным лицом. Много дней Жюли находилась между жизнью и смертью. Д’Аламбер не отходил от нее, кормил ее с ложечки, всячески ободрял, взяв на себя обязанности сиделки, мужа и верного друга. С его помощью Жюли медленно выздоравливала, однако на ее лице остались следы, которые больно ранили ее самолюбие, поскольку портили и без того не блестящую внешность. Но они не отпугнули Д’Аламбера, писавшего философу Дэвиду Юму: «На ее лице осталось довольно много следов от оспы. Но они совсем не испортили ее».
Едва Жюли оправилась от болезни, как заболел Д’Аламбер. Теперь она ухаживала за ним. Он тоже был на грани смерти, и ей стоило огромных усилий вернуть его к жизни. Когда он начал выздоравливать, она просила его только об одном: чтобы он переехал из маленькой квартиры, где по-прежнему жил со своей старой кормилицей. Ей было легче заботиться о нем в более комфортной обстановке, сначала в доме друзей, а потом в квартире, находившейся в том же доме, где жила она, но этажом выше. Что бы ни говорил свет, они были вместе! Дэвид Юм считал мадемуазель де Леспинас любовницей Д’Аламбера, а философ Мармонтель утверждал, что их отношения были невинными. Несмотря на сплетни, Д’Аламбер продолжал настаивать на том, что его и Жюли связывают только взаимное уважение и дружба, а не любовь. Что до женитьбы, то известен его риторический вопрос, обращенный к Вольтеру: «Мой бог! Во что бы я превратился с женой и детьми?».
С одной стороны, Д’Аламбер пытался защитить репутацию Жюли. Лицемерное светское общество смотрело сквозь пальцы на замужних женщин, имевших любовников, но осуждало одиноких женщин, оказавшихся в той же ситуации. Современная мораль имеет обратную тенденцию: незамужняя женщина, если захочет, может иметь сколько угодно любовников, тогда как замужние женщины должны быть верными своим мужьям.
У Д’Аламбера был и другой мотив не сознаваться в своей любви к Жюли. Он видел себя хранителем традиции, заложенной Сократом в Античной Греции и продолженной Абеляром в Средние века, согласно которой женитьба несовместима с философией. Ему не хотелось, чтобы над ним смеялись, как над «женатым философом» – как над Гельвецием и Гольбахом (бароном д’Ольбахом), которые осмелились совершить такой рискованный шаг.
Хотя Д’Аламбер и Жюли не были женаты, не было никаких сомнений, что он любит ее глубоко и всей душой. Узы, связавшие их в кружке мадам дю Деффан, только упрочились после разрыва с ней. А то, как они заботились друг о друге во время болезни, придало новый оттенок их близости. Они стали родными людьми. С тех пор Д’Аламбер хранил верность Жюли де Леспинас, которой желал служить с необычайной преданностью, достойной средневекового рыцаря.
Жюли отвечала Д’Аламберу любовью, если и без страсти, то с уважением и благодарностью. Их общие литературные вкусы, философские взгляды и научные интересы с каждым годом делали их связь все прочнее.

Она читала ему Расина, он отвечал цитатами из Монтескье. Им нравилась одна и та же музыка, одни и те же театральные пьесы и общество близких им по духу людей, относившихся к ним как в настоящей семейной паре. Их опекала богатая и влиятельная мадам Жоффрен, чей салон соперничал с салоном мадам дю Деффан. Находясь рядом с Д’Аламбером, Жюли привлекала к себе внимание как одна из самых блестящих светских дам Франции. Д’Аламбер справедливо полагал, что она любит его: в своем письме от 22 июля 1776 года, написанном после ее смерти, он вспоминает, как десять лет назад она сказала ему, что по-настоящему страшится своего большого счастья.
Их «медовый месяц» продолжался около трех лет. Но, когда в Париж приехал маркиз де Мора, сын испанского посланника, сердце Жюли дрогнуло. Гонсальве де Мора был молод, красив, прекрасно сложен, привлекателен и, как и Жюли, страстен. Всех притягивала не только его внешность победителя, но и его разносторонний ум.
Наконец-то появился испанец, способный принести дух эпохи Просвещения в свою консервативную страну В рекомендательном письме к Вольтеру Д’Аламбер писал: «Среди иностранцев его возраста мало я видел тех, кто, как он, обладал бы таким трезвым умом, был бы так пунктуален, воспитан и просвещен. Вы можете быть уверены в том, что, даже если он молод, знатен и к тому же испанец, я не преувеличиваю». Ужасная ирония заключалась в том, что именно Д’Аламбер помог де Мора проложить путь к блестящем успеху среди французских интеллектуалов, включая Жюли де Леспинас.
Ей было тридцать шесть лет, де Мора был лет на десять моложе. <...>
Мармонтель писал в своих мемуарах, что она внушала страстное чувство де Мора, который не прилагал никаких усилий к тому, чтобы скрыть свое восхищение ею. Только Д’Аламбер был слеп и не замечал того, в чем никто не сомневался.
Как и многие их современники в 60-е годы XVIII века, Жюли и де Мора оказались под влиянием «Новой Элоизы» Руссо. Они считали себя новыми Юлией и Сен-Пре, которым суждено безумно любить и страдать. Мора был во всех отношениях благородным человеком, достойным ее страсти, его поведение, в частности, было окрашено оттенком трагичности, от которого он не мог избавиться после смерти своего единственного сына. Мора едва исполнилось двадцать пять, когда он потерял свою слабую здоровьем жену, на которой женился в пятнадцать лет, дочь и сына, и его мать также была при смерти.

У него тоже появились симптомы туберкулеза, от которого он и умер в 1774 году. Он сам был инициатором своей связи с Жюли и никогда не жалел об этом. Несмотря на попытки его отца разлучить их – ведь испанский гранд просто не имел права жениться на незаконнорожденной женщине без средств к существованию, открыто жившей с другим мужчиной, – Мора отказался оставить свою возлюбленную, ибо их роднила не только всепоглощающая страсть, но и общность культурных интересов, и схожесть натуры.
Большую часть времени они проводили врозь. Причиной тому была карьера де Мора, его семейные обязанности и слабеющее здоровье. В разлуке они почти каждый день обменивались письмами. Вот как Жюли де Леспинас описывает десятидневную разлуку, когда Мора находился при французском дворе в Фонтенбло:
«Я регулярно получала по два письма в день из Фонтенбло. Его не было десять дней: я получила двадцать два письма, но даже тогда, когда его занимали легкомысленные развлечения двора, когда он становился светским человеком и сводил с ума самых красивых женщин, у него была только одна забота и только одно наслаждение: он хотел владеть моими мыслями, наполнять всю мою жизнь. И правда, помню, что в эти десять дней я ни разу не вышла из дома: я ждала письма от него, а потом тотчас же писала ответ» [письмо CXLI].
И эти двадцать два письма, должно быть, были среди тех многочисленных писем, разбивших сердце Д’Аламбера.
Если большая часть писем Жюли была сожжена, как случилось, что мы так много знаем о ее близких отношениях с де Мора? Ответ на этот вопрос, свидетельствующий о своеобразном отношении Жюли к любви и верности, дают письма, написанные ею графу де Гиберу в мае 1773 года. Де Мора был еще жив, но Жюли фатально увлеклась другим мужчиной. Не нам судить ее, но попытайтесь понять, как ей удавалось манипулировать тремя главными мужчинами в ее жизни: она постоянно жила со своим невенчанным супругом Д’Аламбером, испытывала настоящую страсть к де Мора, отношения с которым начались приблизительно в 1767 году, и в последние три года своей жизни питала горячую привязанность к де Гиберу.
Жак-Антуан-Ипполит де Гибер был военным и писателем. Его трактат, опубликованный в 1772 году, – «Эссе о военной тактике» (Essai de Tactique Militaire) стал предметом обсуждения для французских интеллектуалов и при дворе, а впоследствии он вдохновлял молодого Наполеона. Кроме того, он писал трагедии, которые читал вслух проникновенным голосом, а одна из них, при покровительстве Марии-Антуанетты, была даже поставлена. Поскольку ухудшение здоровья Гонсальве де Мора приносило Жюли бесконечные страдания, она обратилась за утешением к де Гиберу.
С самого начала Жюли нашла в нем задушевного друга. Она излила ему душу исповедуясь в своей связи с де Мора – безупречным созданием, любившим ее без меры, как и она любила его. В ответ де Гибер поведал ей историю своей любви к мадам де Монсож, лишенной той страсти и той восприимчивости, которую он увидел в Жюли. Взаимные откровения способны соединять людей самым неожиданным образом, особенно если они касаются романтической любви: беседы о любви превращаются в любовные беседы.
Гонсальве де Мора покинул Париж летом 1773 года, надеясь, что испанский климат поможет ему восстановить здоровье. Жюли с нетерпением ждала почты, приходящей раз в две недели, которая приносила вести о ее возлюбленном. Между тем, она попала под обаяние де Гибера, становившегося все популярнее в светских кругах, где оба они бывали. Жюли соглашалась с теми, кто считал его военным гением и будущим Корнелем. Де Гибер наслаждался своей новоприобретенной славой в кругу энциклопедистов, окруженный вниманием их признанной музы, такой обворожительной, хотя и не слишком красивой, Жюли де Леспинас. Кроме того, ему оказывали теплый прием в аристократических домах и при дворе, особенно дамы.

Да, граф де Гибер был дамским угодником. Когда он встретил Жюли, его любовные победы были известны всему свету, не остановился он и после их знакомства. Однако не станем причислять его к таким же хладнокровным соблазнителям, как Вальмон. Судя по всему, он считался с чувствами Жюли, стараясь отвечать на ее неуемную страсть тем, на что только был способен. Она говорила об этом так: «Я люблю вас безумно…но что-то говорит мне, что вы не любите меня так же сильно» [письмо XXXIV].
После своей первой встречи в 1773 году Жюли и де Гибер общались постоянно. Он приезжал после полудня, незадолго до того, как должны были открыться двери ее дома для многочисленных друзей, которых она принимала в своем салоне по обычаям того времени. Обычно де Гибер, исполняя светские обязанности, должен был посетить два или три места: обед, театр или пикник. Случалось, что они встречались в доме общих друзей или в опере, где Жюли арендовала ложу. Как ни странно, именно в опере, в ее ложе, они могли оставаться наедине, еще более странно то, что именно там они впервые стали любовниками.
Попытайтесь представить себе просторную ложу с примыкавшим к ней салоном, куда публика во время спектакля удалялась, чтобы освежиться. Вечером 10 февраля 1774 года, возбужденная музыкой и новыми знаками внимания своего возлюбленного, Жюли уступила настойчивым уговорам де Гибера и стала его любовницей. Годом позже, в годовщину этого события, она написала де Гиберу: «Десятого февраля прошлого года я была отравлена ядом, действие которого продолжается до сих пор… По вине какого рока самое сильное и самое сладкое из наслаждений связано с самой непоправимой из бед?» [письмо ХСП]. Почему, вспоминая это событие, она говорит одновременно о яде и наслаждении? Потому что наслаждение, пережитое ею с де Гибером, она мысленно связывает с трагедией де Мора, умершего в мае 1774 года после его возвращения во Францию из Испании. Он приехал для того, чтобы в последний раз увидеться с ней. Жюли была уже безумно влюблена в де Гибера и чувствовала себя виноватой перед де Мора. Ей казалось, что она как будто передала всю свою страсть целиком от Мора к Гиберу, даже если с самого начала она понимала, что де Гибер никогда не станет любить ее так же, как де Мора.
Как и де Мора, де Гибер был на десять лет моложе Жюли, и на этот раз утверждение, гласящее, что больше любит тот, кто старше, снова подтвердило свою правоту. Когда читаешь ее письма, создается впечатление, что любовь Жюли была так сильна, что ее хватало на двоих. Она постоянно писала де Гиберу: «Я люблю вас» или «Я обожаю вас» и мучилась от своей любви. «Друг мой, я люблю вас так, как и должно любить, с неумеренностью, с безумством, со страстным чувством и безысходностью» [письмо XX]. Поскольку 2 июня 1774 года, получив известие о смерти де Мора, она сожгла первую пачку писем и пыталась покончить жизнь самоубийством, выпив слишком большую дозу опиума, до нас дошло всего несколько писем, полученных ею от Гибера, и мы не можем достоверно судить о его чувствах. Но из ее писем к нему становится ясно, что она в своих чувствах была искреннее, чем он. Ведь время от времени он виделся и со своей бывшей любовницей, а в последний год жизни Жюли женился на другой.
А какова же была роль Д’Аламбера? Он испытывал такие страдания, переживая страсть Жюли к де Мора, что даже не догадывался о ее связи с Гибером. Беспокоясь главным образом о ее здоровье, он заглядывал к ней постоянно, сидел у кровати, когда она болела, бегал по ее поручениям и продолжал верить, что был ей так же необходим, как и она ему. В глазах света они все еще были парой. Они были близки до такой степени, что он сам писал письма семейству де Мора, справляясь о его здоровье, а когда де Мора скончался, знаменитый философ по просьбе отца де Мора сочинил трогательную похоронную речь. Оба они, Д’Аламбер и Жюли, плакали, когда он прочел ей эту речь вслух.

Жюли закрыла двери своего салона для всех, кроме самых близких друзей. И хотя она искреннее оплакивала несравненного маркиза де Мора, она мучилась от и неизлечимой любви к Гиберу. Теперь она жила только ожиданием его визитов и писем, как прежде ждала визитов и писем де Мора. Ее письма к де Гиберу – крик души, мольба облегчить ее муки, разрывавшие все ее существо: «О, друг мой, пожалейте меня! Сжальтесь надо мной! Вы один на свете способны успокоить мою смертельно израненную душу чувством доброты и сострадания» [письмо LIV].
«О, друг мой, как болит душа. У меня нет больше слов, остались лишь слезы. Я читаю, перечитываю и буду перечитывать ваше письмо сотню раз. О, мой друг, сколько блага и боли слилось воедино» [письмо LVI].
«Я ненавижу себя, презираю себя и люблю вас» [письмо LVII].
«Я с таким нетерпением жду завтрашней почты, которое можете понять, наверное, вы один… конечно, было бы приятнее вести диалог, но я довольна и монологом [письмо LXV].
Несколько месяцев спустя она ему пишет: «Боже мой! Как я люблю вас!» [Письмо ХС], и умоляет: «Друг мой, избавьте меня от моей несчастной любви к вам» [Письмо СП]. Жюли видит в себе существо, весь смысл жизни которого – любить и быть любимой [письмо С1Х]. И как бы она ни была больна, как бы ее ни мучили кашель и жар, любая весточка от Гибера по-прежнему возвращает ее к жизни. «Друг мой, я выживу, я буду любить, я снова буду любить вас, и какая бы доля ни ждала меня, прежде чем умереть, я еще раз испытаю наслаждение» [письмо СХ1Х]. «Я приговорена любить до тех пор, пока не перестану дышать» [письмо СХХ].

<...>

Иногда она, стараясь вернуть себе чувство собственного достоинства, просит де Гибера воздержаться от визитов. В сентябре 1775 года, когда он женился на юной аристократке с завидным состоянием, она настаивает на том, чтобы прервать их отношения. «Боже мой! Пришло время, когда я могу или должна сказать: “Я буду жить, не любя вас”». Страсть, которую она питает к нему, она сравнивает с «тяжелой болезнью» и просит вернуть ей ее письма. В октябре, чувствуя, что умирает, она трагично произносит: «Я должна покориться своему ужасному жребию, страдать, любить вас и скоро умереть» [письмо CXXXVI]. Все же она угасала еще семь месяцев, за это время она написала де Гиберу сорок четыре письма. В своих последних словах, обращенных к нему, она выразила свое любовное кредо, которому была верна до самой смерти: «Прощайте, друг мой, если бы мне была дана еще одна жизнь, я хотела бы снова прожить ее с любовью к вам, но у меня уже совсем не осталось времени» [письмо CLXXX].
Жюли де Леспинас скончалась 23 мая 1776 года. За несколько часов до своей смерти она попросила у Д’Аламбера прощения: «Вы ждали, чтобы я слезно просила у вас прощения, ждали последнего признания вашей любви, сладостное и мучительное воспоминание о которой навсегда останется в глубинах моей души». Так об этом вспоминал он сам.
На следующий день Жюли была похоронена в церкви Сен-Сюльпис. Д’Аламбер и Кондорсе возглавили траурную процессию, в которой находился и де Гибер."
Tags: 18 век, Европа, Франция, любовь, судьба женщины, французский язык, эпистолярный жанр
Subscribe

  • Четверг, стихотворение: Вальжина Морт

    Госць Глядзі, Максім, гэта Менск, прыдушаны падушкаю аблокаў. Глядзі, ты — помнік у цяжкім паліто. Тут помнікі ўсе — у паліто.…

  • Рассказ Пиа Баррос

    Эстанвито У Эстанвито пристают друг к другу пальцы ног -- или, лучше сказать, они у него слипаются, и когда он снимает ботинки, то берёт нож и…

  • Букеровская кухня: короткий список

    Сегодня, четырнадцатого сентября 2021 года, был объявлен перечень книг, ставших финалистами Букеровской премии. Из тринадцати произведений осталось…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments