freya_victoria (freya_victoria) wrote in fem_books,
freya_victoria
freya_victoria
fem_books

Category:

Казимира Иллакович



Критическое эссе и переводы стихотворений из книги
"Современные польские поэты в очерках Сергея Кулаковского и переводах Михаила Хороманского"
Берлин: Петрополис, 1929.


Глубокий трагизм и власть над словом отличительные черты творчества Иллакович, которые чувствуются при чтении ее стихов, начиная с первой книги.
«Полеты Икара» (1914 г.) это поэзия души с тем особенным оттенком романтической чуткости, которая напоминает Хейне. Но в Иллакович нет хейневской иронии; это чувство в ней гораздо острее и сродни скорее Байрону или - нет, не Байрону: в поэзии Иллакович слышен явственно голос «гордого человека» романтической эпохи, сердце которого облито было «горечью и злостью» - Лермонтова. Поистине горькой отравой была для Иллакович некогда поэзия Лермонтова; от него, быть-может, поэтесса давным давно отошла; но есть, ведь, сродство душ, и от этого сродства никуда бежать нельзя. Ирония, замкнутость и байроническая гордость придали вдохновению Иллакович силу, о чем бы она ни говорила. Даже «Лихорадка», чисто хейневское стихотворение, остается под знаком этой основной черты Иллакович. «Бунт юности». «Приходишь плакать», наконец, весь отдел книги - «Ах, куда итти мне с моею тоской» (заглавие взято из Ницше) выдержаны в том же настроении, в тех же образах, которые воплощаются на грани двух миров: реального и ирреального (земли, с которой отлетает Икар, и неба, куда он стремится). Икар, этот нежный юноша, похожий на девушку, взлетает, но не разбивается; он безумен, но крылья его крепки, на них нет вoскa, они сделаны рукой современного мастера.И нечего опасаться, что техника стиха не выдержит под напором строгого анализа: даже ранние стихи Иллакович крепко сделаны, и она вправе никогда не от¬рекаться от своего сборника, что является уделом далеко не многих поэтов, хотя целых пятнадцать лет насчитывает ее книжка и за это время поэтессой изда¬но еще тринадцать книг (из них - одна сказка в прозе): «Вити» (Ветви - вестницы войны) (1914 г.), «Три струны» (1917 г.) , "Колядки польской беды» (1917 г.), «История королевича Ля-Фи-Чаня, солдата Сойя и девочки Кио» (1918 г.) , «Три струны» (из¬бранное; 1919 г.), "Смерть Феникса» (1922 г.), «Детские рифмы» (1923 г.), «Улов» ( 1 926 г.), «Кол¬довские образы имен» (1926 г.) , «Повесть о московском мученичестве. Золотой венок» (1927 г.), «Пла¬чущая птица» (1927 г.), «Зеркало ночи» (1928 г.), «Чародейные зеркала» (1929 г.). Такому числу сбор¬ников позавидует любой поэт. К годам мировой войны относятся три книги стихов Иллакович. Прежде всего, она вспомнила о том обычае древних славян, который заключается в передаче известий о начале восстания путем особого знака - ветви. Эти «Вестницы войны», этот призыв звучит во всех стихах ее второй, небольшой книжки, призыв отмщения за расстрелянного врагами милого, который лежит непогребенным в поле; тут Иллакович достига¬ет необычайной непосредственности, и ее «заплачки» носят народно-песенный характер. «Колядки поль¬ской беды» - рождественские песни польского народа на опустошенных войной полях - продолжают этот уклон поэтессы в сторону непосредственного, на первый взгляд, песенного творчества. Тут сказывается исключительный дар Иллакович проникновения в тай¬ны интуитивного творчества, чего многие крупнейшие поэты не умели достичь. Не подделка, но подлин¬ность. Чем проще слова поэта, тем трагичнее звучат они. И когда в «Трех струнах» Иллакович уже иным языком, иными, терпкими словами говорит о крови и о смерти, становится понятным, что нужно иметь на это право. Перед этими книгами «литературой» становятся русские военные стихи за исключением очень немногих. Иллакович заслужила себе право говорить о войне. Она глядела в лицо смерти не в переносном, а в подлинном значении этого слова, пробыв всю войну фронтовой сестрой милосердия. Она видела разоренную родную страну. Она не умеет плакать, она умеет только петь. А поет она не о своей беде, она поет ·о крови человеческой, о сожженной злобой земле так, как поется, без преднамеренности. Нужно родиться на свет с этой непосредственностью в душе, чтобы такая простая речь не была бы грубой подделкой. Это исключительный дар богов. И вот, Иллакович легко говорит с детьми на их родном детском языке. Когда она рассказывает в прозе длинную «Историю королевича Ля-Фи-Чаня, солдата Сойя и девочки Кио», когда она несколько времени спустя слагает свои «Детские рифмы», чудесно иллюстрированные С. Стрыенской и положенные на музыку К. Шимановским, поэтесса не подлаживается к детской речи, к детскому миросозерцанию, она сама говорит и чувствует как дети, забывая о внешнем страшном мире взрослых. Поэтому обе эти книжки - не «детские:» И не «взрослые»: они написаны ребенком, онв созданы вдохновением большого, музыкального сердца, умеющего смеяться и плакать в блаженном детстве. И слово «мастерство» тут совсем не кстати, ибо нельзя соловья или жаворонка хвалить или бранить, их можно только почувствовать как недосягаемую красоту. Но соловей и жаворонок поют для себя, а не для каких-то слушателей; упрекать их в эгоцентризме - нелепо. Такой же точно нелепостью было бы упрекать Иллакович в том, что она совершенно не заботится о слушателе или читателе. Она живет стихом, звуком – и не может иначе. И нечего вовсе рассуждать о формальных сторонах ее лирики, о ритме, о языке, о соотношениях формы и содержания, когда и старого, и малого приведут в восторг ее «Нянька короля Ирода», «Шмель и жук», «Поросенок» и все остальное. А о том, каким это «свободным стихом» написаны ее, вещи, сочетанием каких размеров достигается мелодическая чистота, поэтесса, наверное, весьма мало думала. Иллакович пришла к нам сама от себя, независимая и своя, со своей большой любовью и подлинной нежностью. Поэтому никому не может быть безразлична и ее трагическая «Смерть Феникса». Этот Феникс, старый и лысый, ею подожжен; весь мир лесной, экзотический встрепенулся, мчась от пожара; и вот, из пожарища выходит обожженный ребенок – Феникс - у которого начинают расти золотые перышки и крылья. Бессмертный, непобедимый, святой Феникс! Так раскрывается опаленная золотым огнем душа поэтeccы. Читатель покорен с первой страницы, и нельзя оторваться от трех циклов книги: «Льва», «Отравленных цветов» и «Вздохов».
Прогулки автора по Варшаве в сопровождении Льва, гордое признание « Не хочу ничего знать о звездах», наконец, картинки из каждодневного быта – все это надо или целиком принять, или отбросить. Нeземною болью проникнута эта книга самосожжения души, болью и тоской одиночества. Вспоминается великолепный пожар в одном стихотворении Фета с трагической концовкой: « Там человек сгорел».
Есть в творчестве Иллакович еще одна сторона, которую надо отметить: умение создавать чисто-зрительные образы. Эта изобразительность ее творчества, в силу которой слова превращаются в линии и краски, проявлена ею в сборнике «Улов». Душа из тела выходит на небесный лов и возвращается с сетью, полной птиц и ангелов. Вот основной образ книги -
изобразительный по существу. И лучшие стихи сборника - «Батиковая баллада», в которых поэтесса заставляет ожить ткань с экзотическим рисунком, в этом отношении самые замечательные. Это не значит, чтобы глубокий лиризм и затаенный яд печали не проявлялся тут, как везде у Иллакович; «Осенняя прелюдия», «Спасенный огонь» и многое другое свидетельствуют о том. То же самое впечатление остается от «Колдовских образов имен» ( и от недавно напечатанного их продолжения - «Чародейных зеркал»). Поэтесса любит рукоделье, материалом избрала она себе драгоценные металлы и камни. Для каждого имени подобрала Иллакович определенное сочетание красочных образов. замкнув их в узком кругу стихов. Непосредственность - основное качество поэтессы - придает ее ювелирным работам особенную прелесть. Когда же она, увлекаясь романтизмом, уходит в средневековое прошлое, зачитываясь, быть может, «Золотой Легендой» Якопо из Ворагинэ XIII в., из-под ее пера выходит целый цикл стилизованных элегий на темы житийного характера. Таков сборник «Повесть о московском мученичестве. Золотой венок». Пафос этих небольших поэм - волнующий. А «Рассказ жены св. Алексея», построенный на нарастающем эффекте описания кончины святого, великолепен инверсивной концовкой - воплем женского сердца, растерзанного, тяжелого, как олово. Непосредственность и своеобразная наивность позволяют искать связи с «Детскими рифмами». Впоследствии Иллакович издала продолжение этого сборника в виде особого отдела книги «Из глубины сердца»; в этом цикле она дала удачную попытку передать в словах содержание картин («тексты к картинам Яна-Генрика Розена»).
Оставим теперь этот романтизм Иллакович. Вернемся к тем тревожным настроениям, которыми проникнута «Смерть Феникса». К той, сравнительно ранней, книге поэтессы ближе всего «Плачущая птица» . Символ «птицы» вообще излюблен поэтессой; этот образ трепещущей души ей наиболее дорог, повидимому. От «Полетов Икара» чрез «Смерть Феникса» - прямой путь к «Плачущей птице» и к ее продолжению «Зеркалу ночи», где образ «птицы» возвращается очень часто. Трудно говорить о книге, на которую можно только указать. Трудно говорить о coвременной поэтессе, для которой форма является дeлом второстепенным именно потому, что со стихией музыки в душе она явилась на свет. В неравносложности стихов Иллакович заключается большая доля ее очарования: ритмически речь постоянно срывается, сопровождая доступное чуткому слуху направление скорбного голоса. Отделы сборника – «Из книги семи ножей», «Двойные клише», «Любовные листки», «Зеленый браслет», «Камень», «Сказка о злой матери», «Еще детские рифмы», «Разные стихи» - тематически ничем не связаны, но проникнуты общим настроением. Так же, как и сборник «Смерть Феникса» отделы объединяет заглавное стихотворение, которое дает общий характер сборнику. «Зеркало ночи» тем и отличается от «Птицы», что этого объединяющего начала в нем нет (название дано по первому отделу) и читателю предоставляется самому доискиваться связи между этими двумя книгами, что не совсем удачно. Понятно, «Зеркало ночи» теряет при этом некоторую долю очарования. В «Плачущей птице» расцвели все те стороны творчества Иллакович, которые так очевидны были еще в «Фениксе» и в «Детских рифмах». И вслед за ними «Из глубины сердца» покажется более бледной книгой. Отбросив отсюда то, о чем говорилось выше, мы не найдем тут много нового, хотя именно этот сборник является для самого автора, наиболее, так сказать, актуальным: в нем она с обычной ей лирической скорбью говорит о родных местах - о Литве-Польше. («К Вильно», «Голос в литовском деле» и т. д.). В том краю родилась она в 1892 году, с ним она связана детскими годами, от него, разоренного войной, изрытого окопами, обильно политого кровью, она теперь навсегда оторвана. В печали поэтессы много личной скорби, когда этим чувством заслоняется ее скорбь за человека, за человечество. Сквозь эту печаль, как и в («Плачущей птице», прорывается трагизм одиночества женщины, которая страстно любит детей и живет фантазией в детском мире, а, вместе с тем, в действительности мир этот далек от нее. «Не для себя», «Взлет и падение», «Ритм тишины», «Тоска и любовь» - все это большие трагедии, выраженные в нескольких стихах: краткость эта создает впечатление «исповеди сердца». Вне этих «тоски» и «любви», вне ЭТИХ «сердца» н «счастья» поэзия Иллакович не могла бы найти своего выражения. Все это не внешне известные вам слова: вслушайтесь в голос, который вам говорит о трагизме этих слов, и вы поймете многое, мимо чего так часто равнодушно проходили.
***
Ой вы, гусоньки, белые гуси,
Уходя вы домой вереницей,
Мое сердце с собою возьмите,
Чтоб оно перестало томиться.


Заслонил мне и тучи, и небо
Черный ворон своими крылами.
На плечо ко мне смерть наклонилась,
Моих губ она ищет губами.


Беззащитно повиснули руки,
Как воробушки, в клеточке шаткой,
Из-под ног ускользает и - в пропасть
Эта узкая, скользкая кладка.


Сквозь насильно прикрытые веки
Мчатся звезды толпою бессонной…
Я иду за Водою за Черной
За водою зеленой, зеленой...


«Разговор двух страшилищ»
«Где бывал? »-«Над высоким навесом кружился
И чуть-чуть было там не убился.
А потом я ходил по трубе водосточной,
А в ней кровь так и хлещет, как будто нарочно.
Заглянул и в камин, а в камине
Труп висит весь распухший и синий:
С чердака я полез еще выше,
А там воры расселись на крыше
И ножи обнажали и строили рожи.
Хоть и так на чертей были очень похожи ...
«Ах, Ты, Боже.
Ну, а где ж я теперь буду спать?»-«Ты из дому
Уходи поскорей и заройся в солому».


«Пейзаж»
В садах, истомленных весенней дремотой,
Песок на дорожках блестит позолотой;
На светлых лужайках весь день и весь вечер
Горят орхидей серебристые свечи;
И - шумные змеи - ползущие реки
Мне веки смыкают, смыкают мне веки.


В садах, где шатается май полусонный,
Спят в травах косматые злые дpaконы.
И, пьяныи от запаха синей сирени,
Стоит Однорог и храпит от волнений,
Покорный и тихий он вдруг засыпает,
И синие грозди из морды свисают.


Вот, солнечной стрелкой мелькнув, почему-то
Застыли часы над предвечной минутой;
На камень блестящий уселось в томленьи
Безмолвное Счастье... но в то же мгновенье
И крылья, и перья отбросило павы
И резвым кузнечиком прыгнуло в травы.


Фонтан, весь опутанный зеленью мрачной,
И брызжет, и плещет водою прозрачной;
Из глуби бассейна вскарабкавшись смело,
Вдруг выставил Вихрь свое голое тело
И, руки раскинув, со смехом и визгом,
Он грудь подставляет стремительным брызгам.


Предыдущий пост о Казимире Иллакович
Tags: 20 век, Европа, Литва, Польша, польский язык, поэзия, русский язык, статья
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment