freya_victoria (freya_victoria) wrote in fem_books,
freya_victoria
freya_victoria
fem_books

Category:

Десанка Максимович (Югославия, Сербия)


Десанка Максимович пользовалась огромной популярностью в родной стране.
Ей при жизни поставили памятник! Говорят, сама она была этим страшно недовольна. И можно ее понять. Наверно, для человека средних лет это было бы даже лестно, но в 92 года... Даже как-то бестактно.
В СССР Десанка Максимович тоже была известна. Ее называли "сербской Ахматовой". Возможно, потому, что Ахматова переводила ее стихотворения. Хотя переводили ее многие, ей вообще повезло с переводчиками.
Подборка стихотворений Максимович в переводах Анны Ахматовой и Маргариты Алигер под катом.
Переводы Анны Ахматовой:

***
Снится мне — придешь ты:
потому что ночью светел сумрак зыбкий,
потому что утром все цветы лучатся,
потому что небо светится от счастья
и блестят, играют на воде улыбки,

потому что почки на ветвях согреты
и раскрылись листья в радостном смятенье,
потому что бредят о любви растенья
и в саду плодовом блещет снег расцвета,

потому что воздух замер в ожиданье
и оделась пышно для тебя природа.
Яблони, туманы, и цветы, и воды
в трепетном томленье ждут с тобой свиданья.

О, приди! Тебя я звать все жарче буду.
Все кругом тобою, лишь тобою бредит,
все тебя улыбкой несравненной встретит,
и мое томленье ты заметишь всюду.


"Страх"
О, не приближайся. Только издалека
хочется любить мне свет очей твоих.
Счастье в ожиданье дивно и высоко,
если есть намеки, счастье только в них.

О, не приближайся. Есть очарованье
в сладостном томленье страха и мечты.
То, чего ты ищешь, лучше в ожиданье,
лучше то, что знаешь из предчувствий ты.

Нет, не приближайся. И зачем нам это?
Все лишь издалека светит, как звезда,
все лишь издалека радостью согрето,
нет, не сблизим лучше взоры никогда.

"Зимним днем"
Снег тихо до самого вечера падал,
как яблони цвет.
О, я улетела б с такою отрадой
сквозь дали пространства и лет;
куда-то меж снежными лепестками,
как легкий летит мотылек,
кого-то утешить такими словами,
какие другим невдомек.

И в сумерках снег так же медленно падал,
усталый, густой.
Мне встретить кого-то
такая отрада...

Ни тени в долине пустой!
И ночью весь мир, словно в белых тенетах,
снежинки ложатся у ног.
Как больно следить беспрерывный полет их,
когда человек одинок.

"Счастье"
Я время по часам не отмечаю,
по ходу солнца не считаю срока,
заря встает — когда его встречаю,
и снова ночь, когда он вновь далеко.

И смех не мера счастья. Не хочу я
знать, чье сильней и тягостней томленье.
Есть счастье в грусти: вместе с ним молчу я,
и слышно двух сердец одно биенье.

И мне не жаль ветвей моих весенних,
что будут смыты жизни водопадом.
Пусть молодость уходит легкой тенью:
он, зачарованный, со мною рядом!

"Вечер"
На горном склоне овцы мирно спят,
они спокойны, как воспоминанье,
а ели в золотистом одеянье,
и облачные стяги их хранят.

Беззвучнее, чем вечер входит в дом,
в меня уже вошли покоя тени,
как книгу, руки бросив на колени,
смотрю на луг, завороженный сном.

О, если б мне воспоминаньем стать,
иль лугом, или тем нагорным стадом
и успокоиться, как тень за садом,
чтоб сердцу молодому не страдать.

Заснуть бы мне, как стаду на горах,
и стать спокойной, как воспоминанье,
пусть будет мирным елей колыханье
и небо в тонких стягах-облаках.

"Усталость"
Довольно жизни!
Мне знакома, как село родное,
как напев, похожий на стенанье,
эта жизнь. Из глаз ушло сиянье,
взгляд мой светит мертвою луною.

Мне боль знакома,
словно девушке скамейка, где, бывало,
с милым обнималась под березой.
Жизнь моя — полет листвы увялой,
да тоска бессонницы,
да слезы.


Любви не надо.
Знаю черные ее провалы,
боль, печаль и все, что было прежде.
Ни дождю, ни солнцу, ни надежде
я не верю... Я идти устала,
я устала улыбаться.

Довольно жизни.
Жизнь была с пустою миской схожа
пред голодным в нищем одеянье.
Пусть бесстрастно меч рассудит божий
помыслы мои, мои деянья.



Переводы Маргариты Алигер:

ЧЕЛОВЕК
Птицу малую я знала в детстве.
Сердце было у нее с орешек.
Лес родной, гнездо лесное
люди у нее отняли,
и она на третье утро
умерла с печали.

Вспоминаю старую собаку
с грустными глазами.
Околеть от лютого страданья
силы у нее достало
вслед за тем, когда руки любимой,
что кормила, била и ласкала,
на земле не стало.

А вот я пережила, однако,
смерть людей любимых
и друзей немало потеряла
в океанах мрака.
Клевета, предательство, разлука , —
я пережила все это

и живу, и хочется мне снова
солнечного света.


* * *
Когда промчится ваша юность, птицы,
что делаете вы, дрозды, овсянки и синицы?
Ты, жаворонок, что устал бороться с вышиной?
Что зяблик делает под августовским светом,
когда приходит срок прощаться с летом
и пенье птиц заглушено поющей тишиной?

Почуяв аромат снегов, дыхание мороза,
услышав осени шаги, что делают леса?
Что делаете, тополя, что делаешь, береза,
когда минует лето, и слышен ветра свист,
и по ветру кружится ваш первый желтый лист,
и облака над вами плывут, как паруса?

Когда в хрустальной синеве летают паутинки,
что делаете вы, поля, луга, покосы,
когда колючий иней все одел,
когда в железную броню закованы травинки,
и стали искристым ледком сверкающие росы,
и в изгороди ломонос внезапно поседел?

Когда от северных высот за южные отроги
подует ветер ледяной, что делает вода,
когда стихают подо льдом порывы и тревоги,
когда потока синева
внезапно вянет, как трава,
и цепенеет пульс, и плеск смолкает навсегда?


"ОТКЛИКНУЛИСЬ ТОЛЬКО ПТИЦЫ"
В полный голос на помощь звала я.
Только птицы откликнулись мне
и слетелись с вершин и высот.

Может быть, им послышалось: горлица
загрустила о чем-то с весной,
может статься, на жалобу ласточки,
может быть, на волнение зяблика,
показалось им, крик мой похож.
Может, добрые птахи подумали —
птицу певчую ястреб когтит.

Только птицы на зов мой откликнулись
и на грудь мне слетелись испуганно,
как в гнездо, что пылает в огне.
Может, сердце мое они приняли
за птенца, что пожаром объят?
"СНЕГА ДЕТСТВА"
Снег детства моего! Ты все во мне живешь,
ты греешь сердце мне сугробами своими;
как подо льдом река, журчит оно под ними
и дышит и в мороз живою теплотой.
Все, что ты некогда ласкал своей рукою
и мельницы своей осыпал серебром,
все стало красотой моей, моим добром.
Шипы боярышника сделал ты лучами,
предметам темным светлую дал тень,
грязь на дорогах серебром сковал,
в воловий след кусок опала вправил,
крик ворона стал звуком бубенцов,
а завыванье волка — колыбельной.
Упавший на сугроб холодный лунный свет
ты превратил в рассвет голубоватый.
Мне родина в твоей обложке светлой
как в полночь зимнюю рассказанная сказка.

Вы, зимы детства, словно белый пчельник,
лесная пасека, где в старых дуплах соты.
Я до сих пор припоминаю запах
тех ледяных цветов на утреннем окне.
Еще я помню синий мак луны,
в час сумерек цветущий на сугробе.
Еще я помню снежные сирени,
засыпавшие дальние вершины,
поляну, белую от анемонов,
и аромат, с утра напоминавший
о первоцветах, скрытых под снегами,
и, как печаль, горчащее немного
февральских папоротников дыханье.
А соты в ульях все еще белеют
и золотом отблескивают глухо.

Ты, детства моего зима, в плаще зеленом,
с луной, в груди стучащей вместо сердца,
ты, поцелуй мороза и тумана,
ты, облака томленье по березе,
объятья рек и северных ветров,
крик журавля, бросающийся вдаль
с забвением живого человека;
ты, белая смущенная снежинка , —
роняешь ты серебряные слезы,
колотится луна в твоей груди
и потому-то падаешь ты наземь;
ты, радуга , — ты из семи цветов,
ты детства моего зима, ты тройка снов
ты пронеслась по санному пути,
тебя в туманах больше не найти.

Зима, старейшая из чародеек,
склоненная над старым очагом,
облитым синим пеплом лунной ночи,
доныне слышу, как ты в час рассвета
мешаешь догоревший снежный уголь.
Чем больше будет в старом очаге
хрустального и ледяного жара,
тем больше снов, которых и весне
невмочь распутать и смотать в клубки,
тем больше звезд в источнике студеном
и золотых монет на дне колодца.
Чем больше искр летит из очага,
тем больше пламени в груди поэта,
тем больше сильных крыльев райской птицы,
тем шире мира вечного границы.
Ты до сих пор, когда я прохожу
через твои белейшие просторы,
утихший жар души моей мешаешь
и будишь в ней охапку искр и звезд
и дремлющую горлицу печали.

Ты, детства моего зима — колдунья,
ты спишь ночами на косматых тучах,
ты за собою водишь стаи волчьи
и с белыми медведями играешь,
как будто это смирные ягнята;
ты оглашаешься в одну минуту
собачьим лаем, щебетом синиц;
ты щедро сыплешь с неба наземь манну
для птах земных и для души поэта,
и держишь ты в одной и той же клетке
и воронье и стаи голубей.
Одной рукой ты водишь корабли,
груженные прозрачной тишиною,
другой рукою — расписные санки
с крыжовником поющих бубенцов.
Цветы из льда растишь ты в лунном свете,
так преврати же сумрак в праздник снов —
пусть вновь меня засыплют их пушинки,
затепли снова под стрехой сосульки
и маленькие тусклые окошки
вновь сделай лебедиными крылами.

* * *
С чего ты мне снова напомнило, небо,
о тех позабытых давно первоцветах
в лесу, где дымилась весна?
С чего ты мне снова напомнило, небо,
что я твоего была света и нрава,
что я, как земля, хорошела от солнца,
что некогда, перед единственным взглядом,
как будто бы утром, весной, над рекою
стаяла взволнованно я?
С чего ты глядишь на меня,
почему не опустишь ресницы?
Tags: 20 век, Сербия, Югославия, классика, поэзия, русский язык, сербский язык
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments