freya_victoria (freya_victoria) wrote in fem_books,
freya_victoria
freya_victoria
fem_books

Category:

Элизабет Гилберт "Законный брак"


Аннотация:
"«Есть, молиться, любить» заканчивается историей о том, как во время своего путешествия на Бали Элизабет Гилберт встретила разведенного бразильца Фелипе (Жозе Нуньеса). Целый год Фелипе и Гилберт поддерживали «междугородную связь». Девяносто дней бой-френд Гилберт провел рядом с ней в Америке, а всё остальное время они жили отдельно или путешествовали вместе по миру. Весной 2006 года пара вернулась в США. Прямо в аэропорту Далласа спутник Элизабет был задержан. Представитель таможни разъяснил Фелипе, что он может вновь въехать в страну только в том случае, если женится на своей американской подруге. Весь следующий год Элизабет Гилберт провела в изгнании вместе с Фелипе, она много читала о браке. Из размышлений Гилберт на эту тему и родилась эта книга..."

А теперь отрывок, содержание которого ну очень диссонирует с "ванильной" обложкой)))
"Потому что моя мама хоть и считала себя невестой 1950-х (несмотря на то что замуж она вышла в 1966-м, ее понятия о браке родом из эпохи Мейми Эйзенхауэр), так уж распорядилась история, что она стала женой образца 1970-х. Мама отметила пятую годовщину брака, а мы, ее дочки, едва выросли из подгузников, когда Америку закрутила сокрушительная волна феминизма, перевернувшая с ног на голову все представления о браке и самопожертвовании, которым учили таких, как она.
Заметьте, феминизм не появился ниоткуда, как иногда кажется. А то можно подумать, что все женщины западного мира как-то утром в администрацию Никсона вдруг проснулись, решили, что хватит, и вышли на улицы. Нет, идеи феминизма бродили по Европе и Северной Америке еще за несколько десятилетий до того, как моя мама появилась на свет, но, как ни странно, именно эпоха небывалого экономического процветания, 1950-е, послужила катализатором переворота, разразившегося в 1970-е. Когда забота о выживании семьи перестала быть первостепенной задачей, тогда, и лишь тогда, женщины наконец смогли переключиться на более тонкие вопросы – к примеру, социальную несправедливость и собственные эмоциональные потребности.
Мало того, в Америке вдруг появился довольно многочисленный средний класс (моя мама была одной из его представительниц – родилась в бедной семье, но выучилась на медсестру и вышла за инженера-химика). Средний класс имел возможность воспользоваться такими облегчающими труд инновациями, как стиральная машина, холодильник, полуфабрикаты, одежда массового производства и горячая водопроводная вода (предметы роскоши, о которых бабушка Мод в 1930-е годы могла лишь мечтать). Впервые в истории у женщин появилось свободное время – пусть даже немного.
И еще одна важная деталь. Благодаря средствам массовой информации теперь не только жительницы больших городов имели возможность узнавать о революционных идеях – самые современные общественные веяния отныне доставлялись прямо на вашу кухню в Айове посредством газет, телевидения и радио.
И вот у огромной части женского населения появилось время (а также здоровье, грамотность и знания), чтобы начать задавать вопросы типа: «Минуточку – а что я на самом деле хочу от жизни? Какими хочу видеть своих дочерей? С какой стати я до сих пор каждый вечер ставлю мужу на стол горячие ужины? Что, если я тоже хочу работать? Можно ли мне получить образование, даже если муж неграмотен? И кстати, почему мне нельзя открыть собственный счет в банке? Да, и неужели действительно необходимо рожать такую кучу детей?»
Последний вопрос был самым важным – он изменил всё. Хотя кое-какие способы контроля рождаемости были доступны в Америке еще в 1920-е годы (точнее, доступны обеспеченным замужним некатоличкам), лишь во второй половине двадцатого века, с изобретением и повсеместной доступностью противозачаточных таблеток, общественный диалог на темы деторождения и брака наконец изменился. Как пишет историк Стефани Кунц, «пока женщины не получили доступ к безопасным и эффективным методам контрацепции, позволившим бы им самостоятельно решать, когда и сколько детей рожать, они мало что могли изменить в своей жизни и замужестве».
Итак, у моей бабушки было семеро детей, а у мамы – только двое. Огромная разница в пределах всего одного поколения! У мамы также были пылесос и водопровод, поэтому жилось ей всё-таки немного легче. В ее жизни был малюсенький кусочек времени, позволявший ей подумать о другом, – а к 1970-м стало ясно, что призадуматься есть о чем. Хочу сразу сказать – мама никогда не считала себя феминисткой. Но она не могла оставаться равнодушной к призывам новой феминистской революции. Смышленая средняя дочь из большой семьи, мама всегда умела слушать – и поверьте, слушала очень внимательно всё, что тогда говорили о женском равноправии. Многое из услышанного казалось ей справедливым. Те мысли, которые она давно уже обдумывала про себя, впервые кто-то высказал вслух.
В первую очередь ее заботили проблемы женского здоровья и сексуальности и связанные с ними лицемерные предрассудки. Мама выросла на ферме в Миннесоте и год за годом была свидетельницей малоприятной драмы, которая разыгрывалась буквально в каждой семье. Молоденькие девушки, забеременев, были «вынуждены» выйти замуж. Вообще-то именно так заключалось большинство браков. Но каждый раз, когда это происходило – каждый раз без исключения, – разражался ужасный скандал, который оборачивался позором для семьи девушки и публичным унижением для нее самой. И общество всякий раз вело себя так, будто это шокирующее событие происходило впервые, – а ведь оно происходило по крайней мере пять раз в год, причем в семьях самого разного общественного положения.
А вот молодого человека – собственно виновника происшествия – почему-то позор не касался. Его вообще обычно считали непричастным к делу, а иногда и жертвой соблазнения или провокации. Если он соглашался жениться на девушке, считалось, что ей повезло. Такой поступок воспринимали почти как акт милосердия. Если же он отказывался, девушку отсылали подальше на период беременности, а парень доучивался в школе или работал на ферме, как будто ничего не случилось. В общественном сознании он словно и не присутствовал при том злополучном половом акте. Его роль в зачатии была абсурдно непорочной – ну прямо как в Библии.
Наблюдая за этой картиной в период взросления, мама уже в юности пришла к довольно проницательному выводу: общество, в котором женская сексуальная мораль имеет огромное значение, а мужская сексуальная мораль не имеет значения вообще, – извращенное и неэтичное общество. Раньше она никогда не озвучивала свои чувства, однако, когда в 1970-е женщины заговорили об этом вслух, она наконец-то услышала то, о чем часто думала. Из всех аспектов феминистского движения – равноправие при приеме на работу, право на образование, равные законные права, уравнение обязанностей мужей и жен – ближе всего моей матери была одна проблема: сексуальное равноправие в обществе.
Воодушевленная своими убеждениями, она устроилась на работу в Центр планирования семьи в Торрингтоне, штат Коннектикут. Это случилось еще тогда, когда мы с сестренкой были совсем маленькие. Ее взяли благодаря медсестринскому опыту, однако неотъемлемой частью команды она стала благодаря врожденному таланту организатора. Вскоре весь офис был под маминым началом, и Центр планирования семьи, который начинался как одна комната в частном доме, превратился в полноценную клинику. Это было революционное время. Тогда даже разговоры о контрацепции считались чем-то безбожным – а уж об абортах и вовсе молчу. В год моего рождения презервативы в Коннектикуте по-прежнему были вне закона, а местный епископ в выступлении перед законодательным собранием штата заявлял, что, если запрет на контрацептивы отменят, не далее как через двадцать пять лет от штата останутся «лишь дымящиеся руины».
Мама любила свою работу. Она стояла на передовой революции в здравоохранении и нарушала все правила, открыто рассуждая о человеческой сексуальности, добивалась открытия центров планирования семьи во всех штатах по всей стране, внушая молодым женщинам, что они сами должны решать, как им поступить с собственным телом, и разрушая мифы и слухи о беременности и венерических заболеваниях. Она сражалась с ханжескими законами, но главное – предлагала усталым матерям (да и отцам) выбор, которого у них никогда раньше не было. Своим трудом она как будто компенсировала мучения всех своих двоюродных сестер, теток, подруг и соседок, которые страдали из-за того, что выбора у них не было. Мама всю жизнь была трудягой, эта работа – эта карьера – стала выражением самой ее сущности, и она дорожила каждой секундой трудового дня.
А потом, в 1976-м, уволилась.
Она приняла решение в ту неделю, когда ей предстояла поездка на важную конференцию в Хартфорде, а мы с сестрой заболели корью. Мне было семь, моей сестре – десять, и, разумеется, в школу мы ходить не могли. Мама попросила отца взять два выходных на работе и посидеть с нами, чтобы она могла поехать на конференцию. Но он отказался.
Только не подумайте, что я обвиняю отца. Я люблю его всем сердцем и должна сказать в его защиту: он не раз сожалел о том, что тогда сделал. Но так уж вышло, что мама вышла замуж в пятидесятых, а значит, и папа был мужем образца 1950-х. Жена, которая работала бы вне дома? Он на это не подписывался и знать не знал, что так будет. Не просил он и феминисток вмешиваться в свою жизнь, да и вопросы женского сексуального здоровья не слишком его занимали. Вообще говоря, он был не в восторге от того, что мама работала. То, что она считала карьерой, для него было лишь увлечением. И он не возражал против увлечения до тех пор, пока оно не мешало ему жить. Пусть работает, думал он, покуда забота о доме по-прежнему остается ее обязанностью. А в нашем доме забот хватало: ведь у нас была не просто семья, а маленькая ферма. Но каким-то чудом, до инцидента с корью, моей маме удавалось всё успевать. Работая полный день, она ухаживала за садом, убиралась, готовила, растила нас, доила коз, да еще и умудрялась освободиться к половине шестого, когда папа приходил домой, чтобы быть полностью в его распоряжении. Но когда мы заболели корью и отец не захотел пожертвовать двумя днями своей жизни, чтобы помочь маме с детьми, она решила: с неё хватит.
В ту неделю мама сделала выбор. Она уволилась и решила остаться дома со мной и сестрой. Нет, она, конечно, и потом работала (у нее всегда была работа на неполный день, сколько себя помню), но что до ее карьеры – с ней было покончено. Как она объяснила мне потом, ей тогда казалось, что она может выбрать только что-то одно – или семью, или призвание, но как совместить и то, и другое без поддержки и одобрения мужа, она не знала. Потому и ушла.
Стоит ли говорить, что на брак моих родителей это решение повлияло нелучшим образом. Будь на мамином месте другая женщина, дело вообще могло бы кончиться разводом. В 1976 году развод по похожим причинам не был редкостью в мамином кругу. Но моя мать не из тех, кто принимает поспешные решения. Внимательно, спокойно изучив жизнь работающих матерей, решившихся развестись с мужьями, она попыталась понять, что они выиграли. И по правде говоря, не увидела заметных улучшений. Когда эти женщины были замужем, их мучили усталость и противоречия, которые, однако, после развода никуда не делись. Казалось, на смену их старым проблемам просто пришли новые – включая новых бойфрендов и мужей, которые, возможно, были ничем не лучше старых. Кроме того, моя мать была и остается человеком консервативным. Она верила в святость брака и продолжала любить отца – несмотря на то, что он глубоко разочаровал ее и она на него очень злилась.
Одним словом, она сделала выбор, сдержала клятву и сейчас, вспоминая об этом, говорит: «Я выбрала семью»."
Tags: 21 век, Америка, США, английский язык, брак, осмысление женского опыта, русский язык, сиквел
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 29 comments