Ольга Майорова (maiorova) wrote in fem_books,
Ольга Майорова
maiorova
fem_books

Category:

"Уста наслаждения, уста смерти" - рассказ Сары Грейси

Перевод Н. Васильковской

Мне начали сооружать гробницу ещё при жизни. Она должна была стать настоящим чудом, венцом строительного искусства. Каменотёсов везли из Фив, мрамор — с Пароса. В скале прямо у стен дворца прорубили длинный коридор, ведущий в круглую камеру. Посреди камеры возвышался саркофаг. Туда собирались положить меня, пропитанную селитрой и убранную по всем правилам: со скипетром в руке, с туго стянутыми косами, покрытую с ног до головы золотом, которого я терпеть не могла при жизни. Я была обречена лежать так вечно, вдыхая спёртый могильный воздух. И моя душа не могла вырваться оттуда, ибо даже обитатели мрачных берегов Стикса отвергли бы её.
Но я не боялась. Бриомена учила меня: нельзя похоронить то, что живо, и невозможно убить то, что мертво. Можно было швырнуть моё тело за городские ворота на растерзание псам, ведь именно этого добивался Калхас, утверждая, что во мне не осталось ничего человеческого, — а суке и смерть сучья. Можно было, как предлагал Орест, и похоронить меня с почестями, демонстрируя тем самым, что восстановить попранные законы гораздо важнее, чем наказать меня. Но полностью уничтожить меня невозможно. Ибо я — идея. И я неуязвима. А эти поющие каменотёсы даже не задаются вопросом, почему их руки так и тянутся прокладывать длинные коридоры в самое сердце холма и вырубать погребальные камеры.
Я родилась в Спарте, милях в пятидесяти от Микен, на склонах гор. Молим отцом был царь Спарты Тиндарей, а матерью — Леда; соблазнённая лебедем-Зевсом, она родила Елену.
Я росла на воле. Предоставленная самой себе, я в полном одиночестве бродила по каменистым склонам гор Лакедемона. Мне были знакомы все реки и ручейки, каждый эвкалипт и каждая антилопа; я знала все убелённые снегом вершины, там весной расцветали горные орхидеи, и все сланцевые осыпи; по ним в мгновение ока можно было скатиться вниз. Иногда, втайне от отца, я правила колесницей, лихо подстёгивая взмыленных лошадей, — глядя на меня, мои братья кричали от страха. Или совсем одна, если не считать речных божеств, подолгу стояла в застывшей воде, одурманенная запахом шалфея и дикой мяты. И только старый орёл описывал жаркие круги над моей головой, незаметно исчезая из виду.
Я знала все тайные святилища Диониса. Притаившись за жертвенником, я смотрела, как люди сжигают свои приношения, льют из кувшинов вино, неистово пляшут под звуки тимпанов, кифар и бубнов. Моей же богиней была Артемида. Она обитала в порывах ветра, среди грозовых облаков, в качающихся кронах сосен, в неистовом ропоте бегущей воды, в топоте копыт на горных тропах. Я всё время разговаривала с ней. Мы были соратницами.
Наверное, именно поэтому впоследствии я никак не могла свыкнуться с крепостными стенами Микен. С вечным жаром их камней. Вокруг — только зубцы огнедышащих гор. Всё голо — нет ни кустика, ни веточки, ни листочка, ни облачка. Некуда укрыться от себя самой. Влага, приносимая с моря, высыхала на солнце быстрее, чем слёзы. И ещё этот огненный блеск золота, раскалённого ненавистного золота. Дважды я была близка к помешательству. Как-то раз, вглядываясь в клубящуюся пыль, я вдруг увидела перед собой пруды с замшелыми валунами и свежие дубки, обмахивающиеся жёсткими весенними листочками; мне послышался стук антилопьих копыт. Я выбежала за дворцовые ворота, но меня вернули обратно. Позже мой порыв объяснили тем, что, якобы обезумев от страшной тоски, я приняла облако пыли за возвращающегося с войны Агамемнона.

Мой отец был коренастым и смуглым; он отличался невероятной жадностью и честолюбием. Пока я была маленькой, отец всё высчитывал, сколько он получит за Елену, которая своей необычайной красотой могла свести с ума даже гермафродитов и старух. Он вкладывал в Елену капитал — покупал ей украшения и сам дрожащими руками надевал их на неё. Заворожённая собственным отражением, она часами стояла перед высокими гладко отполированными каменными зеркалами. И всякий раз её красота затмевала красоту и ценность его даров. По ночам я часто видела в его окне свет и тёмную фигуру, склонившуюся над столом, — отец доводил себя до безумия бесконечными подсчётами.
Моя мать была мягкой и покорной. В детстве меня не покидало чувство, что она живёт в каком-то своём мире. Мать часто уходила побродить по склонам холмов; она не брала с собой никакого оружия — ни лука, ни копья, — и поэтому её, беззащитную, непременно насиловали какие-нибудь божества. Однажды ей крупно повезло, и она разрешилась Еленой; в остальных случаях — о них обычно стараются не упоминать — она производила на свет безобразных монстров: уродов с покрытыми слизью хвостами, с перепончатыми лапами, с ослиными ушами и вывороченными ноздрями. Глубокой ночью их тайком уносили в горы и оставляли в лесу. Мне кажется, измученная этими постоянными беременностями мать постепенно теряла рассудок. Она бубнила себе что-то под нос и разбрасывала цветы. К концу жизни она сильно мучилась от выпадения матки: выпавший орган болтался у неё между ногами и мешал передвигаться. Мать перестала выходить из дома. Она перетягивалась сукном, чтобы удержать матку в надлежащем месте и, может быть, чтобы наконец-то избавить себя от повторений прежнего горького опыта. Но было уже слишком поздно. Помню, как мать сидела перед ткацким станком, уставившись в одну точку. Она уже давно позабыла, как с ним нужно обращаться, и всё же подолгу разглядывала нити, будто они могли поведать ей о чём-то; она закидывала голову и что-то бормотала, обрывая лепестки цветов.
На смертном одре она ненадолго пришла в сознание и позвала меня к себе. Её лицо исхудало и заострилось, как костяная игла. Мать казалась совсем юной и прекрасной, как Елена. Она сделала знак, чтобы я наклонилась. «Всегда оставайся... женщиной», — прохрипела она. Я не расслышала и придвинулась ближе. «Всегда оставайся... женщиной», — повторила она. Её взгляд царапал моё лицо, глаза метались, как два пойманных зверя. «Настоящей женщиной?» — спросила я. Она сглотнула, едва заметно кивнула головой — я поняла это как знак согласия — и вздохнула. Странная синева разлилась по всему её телу. Я протянула руку и закрыла ей глаза: ужас, застывший в них, напугал меня.

Я ни в чём не виню свою мать. Она обучила меня всему, что знала сама. С её помощью я научилась вдевать нитку в иголку, управляться с челноком, ткать нитями разного цвета. И хотя скачки на колеснице доставляли мне большее удовольствие, я ничуть не жалею, что проводила много времени за ткацким станком. В первые месяцы моей жизни за этими раскалёнными каменными стенами, среди невнятного и грубого чужеземного говора материнские песни были для меня единственным утешением. В них я вновь обретала свой дом, холмы и ручьи, лесные святилища и цветы родной Спарты.
Да, мать научила меня многому. И я благодарна ей за это. Но всё же она не научила меня самому главному. Она не научила меня сражаться. Не научила обрывать на полуслове и давать отпор, отражать нападение и тут же наносить ответный удар. Она не научила сопротивляться и бить первой, нападать и расправляться с побеждённым. Она не научила меня убивать. Зато она научила меня увёртываться, втягивать голову в плечи и отступать. Ведь любой мужчина, даже самый жалкий и ничтожный, всё равно был сильнее меня. И поэтому она учила меня молить о пощаде, как только он вздумает продемонстрировать мне своё превосходство.
Так как же я могла устоять, когда все мои мечты стали явью? За эти долгие годы я поумнела, мама. Меня соблазнила власть. И я, слабая женщина, в течение десяти лет одна управляла всей страной. Мои мечты наконец стали осуществляться, и уже никакие преграды не могли остановить меня. Этого ты не могла предвидеть, когда, извиваясь на ложе, перерезала пуповину и устало выдохнула: «Как жалко, что девочка!» Но эта девочка стала легендой. Её имя сохранилось в веках. Она не захотела подчиняться и быть покорной. Да, своими неистовыми проклятиями эти люди загнали её за все круги ада, за все воды Стикса, за все поля мёртвых. Но всё же им не удалось предать это имя забвению. Это имя будоражило их умы, разливалось ядом по их жилам: Кли-тем-нестра!

После смерти моей матери отец решил, что пришло время пустить в оборот свой капитал. И отдал меня в жёны Танталу, сыну Фиеста. «Дочь моя, — сказал он, когда я спустилась в зал, где стоял огромный мужчина с густой бородой. — Это твой муж. У него несметные стада и обширные земли. Он племянник славного Атрея, великого царя греков. Будь хорошей женой и во всём повинуйся ему». Я даже не удостоила взглядом этого человека — я направилась прямо к отцу и, швырнув кнут на пол, сказала: «Я не пойду за него. Я дам обет безбрачия и посвящу себя Артемиде». На свадебном пиру я сидела вся украшенная синяками — такую взбучку устроил мне отец.
В течение года во мне жили два человека. Как только мой муж взгромоздился на меня, моё прежнее «я» растворилось. Я превратилась в «ничто», существующее вне времени, вне пространства, вне истории. Крохотное, как песчинка, всеобъемлющее, как воздух. Только в горах, возле святилищ, я вновь обретала своё «я». я стала учиться ненависти, той её разновидности, которая медленно, капля за каплей расползается по всему телу, — так молодой побег покрывается грубой корой.
Как-то раз, вернувшись с прогулки в горах, я нашла своего мужа мёртвым. Он был зарезан прямо возле домашнего алтаря. Рядом с ним лежал мой мёртвый ребёнок. Над их телами, широко расставив ноги, стоял мужчина с огромной бородой. Он тупо взирал выпученными бараньими глазами на свой тяжёлый меч, покрытый кровью и ещё дымящимися внутренностями. Лобызая его забрызганные кровью наголенники, мой отец умолял: «Бери всё, что пожелаешь! Бери золото! Коз! Вино! Масло!» — Заметив меня, он добавил: «И её бери! Он не особо ею попользовался. Я дам хорошее приданое».

Когда я прибыла в Микены, эти люди облачили меня в роскошные одеяния: затканные серебром пеплосы и расшитые золотом плащи. Мне подарили шерстяные хитоны, окрашенные настоящим царским финикийским пурпуром — кровью, выжатой из вен пурпуроносных моллюсков. Меня осыпали драгоценностями: опаловыми диадемами, венцами из сапфиров, добытых в копях Эфиопии, коронами и нагрудными украшениями из листового золота, изготовленными местными искусными ювелирами: полуслепые и сгорбленные, они от зари до заката стучали своими славными молоточками где-то в пыльных улочках. Золота здесь было так много, что его закапывали вместе с умершими царями. Мне подарили кубки, сандалии, краски и притирания, амфоры, расписанные диковинными медузами и сценами битв — в этих амфорах хранили масло и вино, и вода в них долго оставалась холодной.
И в течение целого года он не прикасался ко мне. Он хотел, чтобы я сама, по собственной воде полюбила его. Ибо самолюбие этого человека не знало границ.
Он рассчитывал, что после приступов глухого отчаяния, шквала проклятий и слёз, после припадков сокрушающего гнева, швыряния на пол золотых безделиц и битья кувшинов, после песен о Лакедемоне и бессонных ночей, когда я в ярости металась на чересчур мягкой постели, расточая проклятья, — что после всего этого я наконец выдохнусь и присмирею. И совершу страшное предательство: безмятежно засну под этим чужим, ненавистным небом. А когда проснусь, благоухающее утро уже заявит о новом дне. Молодая кровь заиграет в жилах, во мне раскроется цветок страсти, и тут мой взор упадёт на этого человека — величайшего из греков, богоподобного героя — и я подумаю: «Я согласна. Ведь он всё-таки царь».
Но он не знал о Бриомене и просчитался.

Частенько, когда я возвращалась с прогулок по склонам гор, моя мать, очнувшись от своего вечного полусна, говорила мне: «Клитемнестра, ну что за нелепую косу ты соорудила на голове? Это же некрасиво, дорогая. Волосы должны свободно ниспадать на плечи, как у богинь. Бери пример с Елены». Или: «Клитемнестра, ну как ты стоишь? Ноги расставила, вся выгнулась. Ведь ты же женщина. Посмотри на статуи, моя милая». Однажды, заметив на моей щеке серповидную отметину, усеянную красными точечками, она пришла в ярость. Отец избил меня и на три дня посадил под замок. Но я так и не созналась.
В том, что это была любовная метка, метка соплеменников Бриомены.
Бриомена прибыла с берегов Нила. Её народ строил величественные пирамиды из жёлтого кирпича, которые подпирали небо. Ребёнком её похитили пираты, привезли в Грецию и выставили на рынке рабов. Она приглянулась моему отцу, и он купил её себе для забавы. Всё остальное время она наравне с мужчинами работала на полях, рыла канавы, окапывала и подвязывала оливы.
У неё были глаза цвета чёрного дерева, бездонные и лучистые. Её движения напоминали колебания пламени или воды; казалось, она не оставляет следов.
Мы встречались в зернохранилище на склоне дня. До этого я целый месяц дожидалась, чтобы она только взглянула на меня. Наш шёпот, то неистовый, то умиротворяющий, витал на золотыми островками мякины, а на дворе пел соловей.
Она рассказывала мне о своём народе, о богах и о разных чудесах: о женщинах с ястребиными головами, грозно потрясавших жезлами и змеями, о мужчинах с головами баранов. Она рассказывала мне о змеях, которые не прячутся в густых зарослях, а греются на солнце и боком скользят по песку. А ещё она поведала мне, что наша жизнь — это лишь череда остановок на длинном пути, которые нужно миновать одну за другой, чтобы душа наконец добралась до своего истинного дома — солнца.
С помощью Бриомены я раскрыла тайны своей души и тела. Это она страстно целовала мне шею, ямку на локте, округлый живот, мягкие стопы, заветное место между ногами. О наслаждении я узнала именно от неё. Её язык сводил меня с ума; у меня темнело перед глазами, и казалось, что падает дождь из светящихся лепестков. Только благодаря Бриомене я познала вкус жизни. Я осознала свою силу и своё естество, свою значимость, поняла, что можно парить как орёл на крыльях собственного могущества. Но самое главное — она научила меня защищаться. «Если ко мне подойдут с лаской, -— говорила Бриомена, — я стану медоносным цветком насаждения и со временем отвечу любовью. Но если меня возьмут силой, напав, как воры в ночи, — она покачала головой и нахмурилась, и тут я поняла, что речь идёт о моём отце, — мои уста будут источать смерть».
Спустя много лет, когда я поняла, что значит быть полновластной царицей, я тайно разослала гонцов во все концы страны. Но к тому времени мой отец уже успел потерять к Бриомене всякий интерес и продал её какому-то торговцу из Смирны. Следов найти не удалось.
По прошествии года ненависть к Агамемнону и его окружению до того истощила меня, что я уступила. Но я хорошо усвоила наставления Бриомены, он не получал от меня никакого наслаждения. Когда он откидывался на спину, на его лице всегда была та же гримаса, что в день убийства Тантала, — злая ухмылка,отравленная ядом сомнения в собственных силах. Так что неудивительно, что он предпочёл мне тут танцовщицу, Хрисеиду.

А потом появился на свет Орест. О таком очаровательном создании можно было только мечтать, и на какое-то время я почти со всем примирилась. Это был солнечный лучик, звонкий ручеёк, веселая искорка, воплотившаяся в земном существе. Он лепетал без умолку, приносил мне скромные цветы, что росли на камнях дворцовых стен. Он выдёргивал из только что сотканного полотна серебряные нити, забавляясь их блеском, и плескал водой из амфор на весело хохочущих служанок. Он снова и снова просил меня петь ему песни Леды, многие из которых я к тому времени уже успела позабыть. Я кормила его собственным молоком, хотя, пожалуй, и слишком долго.
За нами всегда следили жрецы. Не смыкая ревнивых глаз, обжигая завистливыми взорами. Нет ничего опаснее опытного жреца. Впереди у него — могила, позади — годами умерщвляемая страсть. От жрецов ничего не скроешь, они всё разнюхают, а чего не разнюхают — домыслят. Их мозг постоянно работает, и мысли копошатся и множатся, как клубок разъярённых гадюк.
Калхас, верховный жрец и прорицатель, был опаснее всех.
Он сказал, что Ореста давно уже пора отнять от материнской груди, и сына отдали воспитателю. Моего прелестного, весёлого мальчика, любимца всех служанок, превратили в точную копию его отца. В грубого мужлана, не очень умного, но очень развязного, похваляющегося тем, что он может одним ударом свалить лошадь и, разорвав ей брюхо, рыться во внутренностях. Его научили презирать женщин. Как-то раз я хотела помочь ему снять флягу — он ведь, в сущности, был ещё ребёнок. «Отстань, мать, — буркнул он небрежно, точь-в-точь как его отец, — займись-ка лучше своим бабьим делом». И стукнул по столу. Как они заревели от восторга, и громче всех Агамемнон.
Но всё было не так просто. Орест был вскормлен моим молоком, моими песнями, моими думами. Он разрывался надвое. Я жалела его, ведь что может быть несчастнее человека, который вынужден убить того, кого он любит, чтобы доказать свою любовь к тому, кого он на самом деле ненавидит. Увидев труп своего отца, Орест не знал покоя до тех пор, пока не отомстил. Но меня он любил больше всех. И только глупец станет отрицать это.

Известие о том, что Елена сбежала с Парисом, меня ничуть не удивило. Всю свою жизнь она была погружена в непрерывное самолюбование. Собственная красота интересовала Елену больше её самой и заставляла забывать о своём прямом назначении — формы вложения капитала. Вряд ли стоило удивляться тому, что красавец Парис, соблазнивший её стихами и остроумием, молодостью и рассказами о дальних странствиях, сумел покорить её сердце. Я желала ей счастья, но только до тех пор, пока не пришло известие, что воины со всей Греции отправляются в Трою, чтобы вернуть Елену.
Вот тут-то Калхас и нанёс свой второй удар. Не насытившись тем, что отнял у меня одного ребёнка, он потребовал жизнь другого — моей любимой дочери Ифигении.

Я замечала, что все без исключения местные мужчины отличались невероятным бахвальством и вместе с тем запредельной трусостью. Я ещё не встречала такого, кто был бы готов отвечать за то, что делает. Даже Эгисф после нашей первой ночи счёл необходимым сжечь десятка два бедренных костей, чтобы умилостивить богов. Чад от светильников, пылавших вокруг нашего ложа, и запах дымящегося масла изнуряли нашу страсть. И ему даже в голову не приходило, что мы преступаем все законы и исключаем всякую возможность умилостивить богов. Позже, когда мы замыслили лишить царя жизни, Эгисф вёл себя точно так же; и вряд ли он воспринимал мои слова — так поглощён он был своими приношениями, орудуя у жертвенников трясущимися руками.
Для меня же всё было иначе.
В тот день, когда Агамемнон убил мою дочь, когда в Авлиде я увидела, как он возлагает её на алтарь с той же безумной гримасой, что была у него на лице после убийства Тантала или когда он слезал с меня после своих еженощных усилий — в тот миг я поняла, что никаких богов не существует.
Я посмотрела на небо, голубое и безучастное, и убедилась, что там пусто. Что там нет ничего, кроме моих собственных фантазий. И я призвала страшные проклятия на головы всех жрецов, Калхаса, оракулов и прежде всего на голову царя, моей мужа, этого так называемого отца, который расплатился жизнью собственной дочери за попутный ветер до Трои.

Я спрятала свою ненависть глубоко в сердце. Я бережно сложила её вдвое, потом вчетверо — так складывают акт о владении, так я складывала роскошные широкие полотна, которые ткала все дни напролёт одно за другим, дожидаясь того дня, когда он наконец вернётся из Трои; вот тогда я устелю ему путь этими пурпурными полотнами — знамёнами непокорства и отмщения.

Я взяла в любовники Эгисфа. Я выбрала его, потому что он был изгнанником, человеком без родового наследства. Ему тоже были знакомы тайные зовы неутолённой мести — ведь это Агамемнон лишил Эгисфа всего. Я выбрала его за страшный позор: он был рождён от союза отца с собственной дочерью. И потому ходил всегда чуть ссутулившись.
Да, Эгисф был смуглым, неуклюжим, стеснительным, неспокойным. Продукт рода, пожравшего свою собственную плоть и выродившегося. Такой человек устраивал меня.
Мы встречались в послеполуденные часы в портике у купален. Я обучала Эгисфа премудростям Бриомены, и он был прилежным учеником. Возможно, из-за неуверенности в себе он, как никто другой, был восприимчив к доброте. И все эти десять лет мы были счастливы безоглядным счастьем людей, отвергших все законы.
Но всё это время я выжидала. И когда, после внезапного предчувствия, вдалеке на арголидской равнине я наконец увидела вьющуюся столбом пыль, мне показалось, что все эти десять лет были одним-единственным днём. Это вчера Агамемнон наваливался на меня своим грузным телом, это вчера он настраивал против меня сына, это вчера он, словно козу, зарезал на алтаре в Авлиде мою дочь.
У меня затряслись руки. Но не от страха, а от сладкого предвкушения.

Эгисф совсем потерял самообладание. Жажда мести, так долго не получавшая выхода, вконец извела его и лишила сил. «Мы делаем что-то ужасное. Ужасное!» И он в раскаянии кинулся разжигать жертвенники.
«Ты что, с ума сошёл? — спросила я. — Самое ужасное нам ещё предстоит совершить. Так что слушай меня внимательно!»
Всю ночь, пока сигнальные огни разносили весть о победе Агамемнона в Трое, я репетировала с Эгисфом его приветственную речь. Утром я послала его на берег. Я была уверена, что самолюбие Агамемнона сыграет нам на руку. И он не услышит в словах приветствия расчётливой лести, не отличит радушия от коварства, гостеприимства от преступного умысла. Полнейшее презрение ко всему человечеству — его жизненная позиция. Так что он примет приглашение Эгисфа и явится на пир.

Я поджидала его в портике у колонны. При свете факела. С топором в руке.
Утверждают, что весь пол был залит реками крови. Что чан с водой был опрокинут, а крики разносились на многие мили. Утверждают, что Агамемнон рухнул, как бык на бойне, а с ним и вся его свита. Утверждают, что я отвернулась и даже не взглянула на Агамемнона, судорожно царапавшего землю, что я даже не захотела закрыть ему глаза, когда он уже спускался в царство Аида.
Всё это правда.
Единственное, о чём не упоминают, так это о моей радости.
Невероятная радость наполняла каждую клеточку моего тела — от головы до кончиков пальцев. Разрубая топором его череп, я впервые почувствовала, что живу. Это было чудо: убийство вдохнуло в меня жизнь. Это было даже прекраснее того, что я переживала с Бриоменой.
После этого меня уже ничто не волновало. Я правила страной ещё два или три года, а может, и все десять. Точно не помню. И конечно, настал час, когда за мной пришли.
Мой бедный Орест. Тайно привезённый на родину, чтобы стать послушным смертоносным орудием в руках собственной сестры. У него были такие несчастные глаза, когда он занёс надо ной топор, и дрожали руки. И только Электра, придавившая спиной дверь, криками: «Убей! Убей! Убей её, как она убила моего отца!» — заставила его сделать это.
Электра, это бедное безрассудное дитя, живущее грёзами о своём отце. Ом самом отце. Который запросто смог бы принести её в жертву, словно козу, по приказу какого-нибудь жреца с коварным сердцем. Я была её защитой, но она никогда не признала бы этого. А по характеру она походила на меня больше, чем ей это казалось.

Но всё это меня не волнует. Нисколько.
Через содеянное я познала истину, которая сделала меня неуязвимой. Я стала недосягаемой, как то далёкое безжалостное небо. И такой же беспощадной. Я поняла, что по природе своей ничем не отличаюсь от этого чистого, свободного, первозданного неба. Я узнала свои возможности и их пределы. В те секунды я прожила больше, чем за всю остальную жизнь. Я опрокинула все их законы и установила свои пределы.

Эти люди упрятали меня в глубокую гробницу и замуровали все выходы. Придавили меня золотом. Они произносили надо мной речи на ненавистном мне языке, но моё тело уже не могло постоять за себя. И тогда эти люди решили, что они разделались со мной.
Но им не удалось усмирить меня. Я — задача, которую невозможно разрешить. Из недр холма доносились таинственные стуки и наводящие ужас вопли; земля пульсировала. По ночам в золотом дворце в сновидениях страхи этих людей будут приобретать реальные очертания ножей, кинжалов, топоров, секир и нежной женской руки, занесённой для отмщения. Конечно, этим людям захочется поскорей забыть обо мне, но я буду блуждать по страницам произведений их лучших писателей.
И ещё долгие годы Орест будет скитаться из города в город, из страны в страну, гонимый мстительными Эриниями.
Tags: 20 век, Великобритания, английский язык, мифология, переосмысление, рассказ, русский язык, феминизм
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 8 comments