Ольга Майорова (maiorova) wrote in fem_books,
Ольга Майорова
maiorova
fem_books

Маргерит Юрсенар. Последняя любовь принца Гэндзи

И раз уж зашёл разговор о Мурасаки Сикибу, позволю себе перепостить из старых закладок японскую стилизацию Маргерит Юрсенар в переводе В. Жуковой.

Originally posted by 0rchid_thief at Маргерит Юрсенар. Последняя любовь принца Гэндзи.
Когда Гэндзи Великолепный, славнейший из соблазнителей, когда-либо удивлявших Азию своими похождениями, достиг пятидесятилетнего возраста, он осознал, что пришло время готовиться к смерти. Его вторая жена Мурасаки, Принцесса-Фиалка, которую он так любил, хотя, как ни странно, часто изменял ей, опередила принца на этом пути, переселившись в тот уголок Рая, куда попадают мертвые, удостоенные награды за определенные заслуги на изменчивом и трудном жизненном пути; Гэндзи страдал, понапрасну вызывая в памяти улыбку или выражение лица любимой в тот момент, когда она готова была заплакать. Третья жена Гэндзи, Принцесса Западного Дворца, изменяла ему с молодым родственником, подобно тому, как сам принц подростком обманывал отца с юной императрицей. На сцене жизни в очередной раз разыгрывалась знакомая драма, но принц понимал, что теперь ему уготована лишь роль старика, а этому персонажу он предпочитал амплуа призрака. Поэтому Гэндзи распределил все свои богатства и обеспечил слуг, готовясь закончить свои дни в хижине отшельника, заранее построенной по его приказу на склоне горы. В последний раз он прошел через город в сопровождении двух или трех преданных друзей, которые, прощаясь с ним, расставались и со своей молодостью, хотя смириться с этим все еще не могли.

Несмотря на раннее утро, сквозь жалюзи видны были лица женщин, прижавшихся к тонким планкам. "Гэндзи еще очень красив", - слышался отчетливый шепот, и принц понял, что ему и в самом деле пора уйти.

Три дня добирался он до хижины, расположенной в глухом месте, на лоне природы. Домик примостился у подножия столетнего дуба; уже наступила осень, и листья прекрасного дерева разостлали на соломенной крыше свой золотистый ковер. Жизнь в этом уединении оказалась проще и суровее, нежели во времена долгого изгнания за пределы страны, выпавшего на долю Гэндзи в пору бурной молодости, и этот утонченный человек смог наконец насладиться высочайшей роскошью бытия, состоящей в полной отрешенности от всего на свете. В скором времени наступили первые холода, склоны горы, покрытые снегом, напоминали пышные складки подбитых ватой одеяний, которые носят зимой, а туман гасил лучи солнца. При слабом свете еле теплившегося очага Гэндзи с рассвета до заката читал священные книги и в этих строгих стихах находил ту красоту, которая уже не открывалась ему в самых волнующих строках о любви. Но вскоре он заметил, что зрение его ослабевает, словно слезы сожаления о хрупких возлюбленных выжгли ему глаза, и принцу пришлось смириться с тем, что тьма встретит его раньше смерти. Время от времени, ковыляя на распухших от усталости обмороженных ногах, появлялся окоченелый гонец и почтительно передавал ему послания от родных и друзей, надеявшихся еще хотя бы раз повидаться с принцем в этом мире, пока не пришло время для встреч в бесконечности, не подвластных пониманию смертных. Но Гэндзи опасался, что не вызовет у гостей ничего, кроме жалости или почтительного сострадания, а эти чувства были противны его натуре, им он предпочитал забвение. И потому принц, славившийся когда-то поэтическим талантом и искусством каллиграфа, грустно качал головой и отсылал с гонцом девственно чистый лист бумаги. С течением времени сношения со столицей происходили все реже, череда праздников, приуроченных к тому или иному времени года, проходила вдали от принца, когда-то открывавшего торжества одним взмахом веера, и Гэндзи, которого так безжалостно бросили, предоставив печальной участи отшельника, с каждым днем ухудшал свое зрение, проливая слезы - теперь ему не приходилось стыдиться их.

Две-три бывшие наложницы предложили принцу скрасить его одиночество, наполненное памятью о прошлом. Самые трогательные письма присылала Госпожа из Селения Осыпающихся Цветов: эта прежняя любовница была не слишком благородных кровей и красотой не отличалась, она верно служила женам Гэндзи, будучи зачисленной в их свиту, и в течение восемнадцати лет любила принца, безропотно страдая. Время от времени он приходил к ней ночью, и эти встречи, редкие, как звезды в дождливую ночь, тем не менее озаряли существование несчастной Госпожи из Селения Осыпающихся Цветов. Не обольщаясь относительно своей внешности, ума и происхождения, влюбленная женщина, в отличие от многочисленных наложниц принца, питала к нему нежную благодарность за то, что он одаривал ее своей любовью - для нее это было не так естественно, как для других.

Не получив ответа на свои письма, она наняла скромную карету и отправилась к хижине одинокого принца. Робко приоткрыв дверь, сплетенную из ветвей, Госпожа из Селения Осыпающихся Цветов упала на колени и тихо засмеялась, словно смиренно просила прощения за то, что появилась здесь. В то время Гэндзи еще узнавал посетителей, если они подходили совсем близко. Яростная горечь охватила его при виде женщины, пробудившей в нем самые жгучие воспоминания об угасших днях, - она вызвала их не столько своим присутствием, сколько запахом духов, которыми слегка повеяло от рукавов ее платья, такими духами пользовались его покойные жены. С печалью в голосе бывшая наложница молила Гэндзи взять ее хотя бы в служанки и оставить в хижине. Впервые в жизни поступая безжалостно, он прогнал ее, но у этой женщины еще сохранились друзья среди стариков, обслуживавших принца, и они иногда передавали ей кое-какие сведения о нем. В свою очередь впервые проявляя жестокость, она издали следила за прогрессирующей болезнью Гэндзи подобно тому, как сгорающая от вожделения любовница ждет наступления глубокой ночи.

Узнав, что принц почти совсем ослеп, Госпожа из Селения Осыпающихся Цветов сняла с себя городской наряд и надела короткое грубое платье, подобное тем, что носят молодые крестьянки, по-деревенски заплела волосы и взвалила на спину узел с тканями и глиняными горшками, которые обычно продают на сельских ярмарках. Нарядившись таким образом, она приказала отвезти себя туда, где в окружении косуль и лесных павлинов жил добровольный изгнанник; последнюю часть пути она прошла пешком, чтобы грязь и усталость помогли ей сыграть задуманную роль. Ласковые весенние потоки дождя проливались с небес, орошая мягкую землю, гася последние лучи вечерней зари: в этот час Гэндзи, закутавшись в строгую монашескую рясу, не спеша прогуливался по тропинке, тщательно расчищенной старыми слугами, не оставившими ни единого камешка, о который мог бы споткнуться слепой. Умиротворенное бесстрастное лицо принца, увядшее под бременем лет и слепоты, было подобно потускневшему зеркалу, некогда отражавшему красоту, и Госпоже из Селения Осыпающихся Цветов не пришлось притворяться, изображая женщину, проливающую потоки слез.

Гэндзи вздрогнул, услыхав рыдания, и медленно повернулся в ту сторону, откуда доносились звуки плача.

- Кто ты такая? - с тревогой спросил он.

- Я Укифунэ, дочь крестьянина Сохэя, - ответила женщина, старательно подражая деревенскому говору. - Я ходила с матерью в город, чтобы купить тканей и посуду, меня выдадут замуж с восходом новой луны. Но я заблудилась, сбившись с горной тропы, и плачу, потому что боюсь вепрей, демонов, мужского насилия и теней мертвецов.

- Ты совсем промокла, дитя, - сказал принц, дотронувшись рукой до ее плеча.

Она и в самом деле промокла до нитки. Прикосновение хорошо знакомой руки так взволновало женщину, что она содрогнулась всем телом, от корней волос до кончиков ногтей на мизинцах босых ног, но Гэндзи наверняка решил, что она дрожит от холода.

- Зайди в мою хижину, - любезно предложил принц. - Ты согреешься у моего очага, хотя угля в нем меньше, чем золы.

Женщина пошла за ним, старательно копируя неуклюжую крестьянскую походку. Они присели на корточки близ угасающего пламени. Гэндзи протягивал свои ладони к теплу, а Госпожа прятала руки, слишком холеные для деревенской девушки.

- Я слеп, - вздохнул Гэндзи минуту спустя. - Не стесняйся, девушка, сними мокрую одежду и погрейся нагишом у огня.

Стройное точеное тело, будто сотворенное не из плоти, а из самого бледного янтаря, порозовело в отблесках пламени. И Гэндзи вдруг прошептал:

- Я обманул тебя, дитя, оказывается, я не совсем ослеп. Сквозь дымку - что, наверное, всего лишь ореол твоей красоты - я различаю силуэт. Позволь мне коснуться ладонью твоей руки, ведь она все еще дрожит.

Так Госпожа из Селения Осыпающихся Цветов вновь стала наложницей принца Гэндзи, которого так смиренно любила более восемнадцати лет. Но она не забыла о том, что надо плакать и смущаться, как подобает девушке в первую ночь любви. Тело ее было на удивление молодо, а зрение принца настолько ослабло, что он вряд ли мог заметить серебряные нити в ее волосах.

Когда ласки их поутихли, Госпожа опустилась перед принцем на колени и сказала:

- Принц, я обманула тебя. Я действительно Укифунэ, дочь крестьянина Сохэя, но я не блуждала в горах. Молва о славном принце Гэндзи докатилась до нашей деревни, и я по доброй воле пришла сюда, чтобы в твоих объятиях познать любовь.

Гэндзи встал, покачнувшись, как сосна под ударами зимнего ветра, и воскликнул сиплым голосом:

- Горе тебе, женщина, зачем ты пришла и оживила воспоминания о моем злейшем враге, прекрасном принце с пламенным взором, чей образ преследует меня по ночам, отгоняя сон... Уходи...

И Госпожа из Селения Осыпающихся Цветов удалилась, сожалея о совершенной ошибке.

Прошло еще несколько недель, Гэндзи по-прежнему жил один. Он страдал. И в отчаянии признавался себе, что все еще подвержен соблазнам мира сего и далеко не готов к потерям и обретениям новой жизни. Появление дочери крестьянина Сохэя пробудило в его душе тоску по тонкоруким созданиям, их конусообразно вытянутым грудям и завораживающе-покорному смеху. По мере того как Гэндзи терял зрение, он учился ощущать красоту мира единственно доступным слепому способом; через прикосновения; природа, окружавшая принца-отшельника, уже не могла принести ему утешение, ведь для того, кто не видит, журчание ручья звучит монотоннее голоса женщины, а изогнутые линии холмов или кудри облаков, что проплывают слишком высоко, не позволяя себя погладить, просто не существуют.

Прошло еще два месяца, и Госпожа из Селения Осыпающихся Цветов решила вновь попытать счастья. На этот раз она хорошенько принарядилась и надушилась, позаботившись о том, чтобы покрой ее платья при всей своей изысканности был достаточно скромен и небросок, а легкий аромат самых обыкновенных духов свидетельствовал о весьма достойном, но провинциальном происхождении молодой женщины, наверняка не бывавшей при дворе и не знакомой с искусством обольщения.

Для достижения своей цели Госпожа из Селения Осыпающихся Цветов наняла носильщиков и паланкин, достаточно богатый, но без новомодных городских украшений. Она подгадала все так, чтобы появиться у хижины Гэндзи лишь поздно ночью. Лето уже опередило ее в этих горах. Сидя под кленом, принц прислушивался к стрекотанью цикад. Слегка прикрыв лицо веером, Госпожа из Селения Осыпающихся Цветов подошла к нему и тихонько, будто от смущения, произнесла:

- Меня зовут Тюдзе, я жена Сукадзу, сановника седьмого ранга из провинции Ямато. Я совершаю паломничество в храм Исэ, но один из моих носильщиков подвернул ногу, и я не смогу продолжить свой путь до наступления утра. Укажи мне хижину, где, не опасаясь наветов, я могла бы провести ночь, позволь передохнуть и моим слугам.

- Для молодой женщины, боящейся клеветы, нет пристанища надежнее жилища слепого старца, - с горечью ответил принц. - Но твои слуги не поместятся в моей хижине, им лучше лечь под этим деревом, а тебе я уступлю единственную подстилку отшельника.

Он поднялся и на ощупь стал показывать дорогу. Но ни разу не взглянул на женщину, и тогда она поняла, что Гэндзи окончательно ослеп.

Когда гостья легла на подстилку из сухих листьев, Гэндзи сел у входа в хижину в задумчивой позе стража. Печаль одолевала принца, ведь ему теперь не дано было узнать, красива ли эта молодая женщина.

Стояла теплая и светлая ночь. Луна освещала запрокинутое лицо слепого, выточенное, казалось, из белого нефрита. Прошло немало времени, прежде чем женщина покинула ложе из листьев и присела рядом с принцем у порога хижины. Вздохнув, она произнесла:

- Ночь прекрасна, и мне не спится. Позволь мне спеть песню, которая звучит в моей душе.

И, не дожидаясь ответа, запела куплет, пробудивший сладостное воспоминание у принца: в былые времена он столько раз слышал этот мотив из уст любимой жены, Принцессы-Фиалки. Взволнованный Гэндзи невольно потянулся к незнакомке:

- Откуда ты явилась, прелестное дитя, и почему поешь песни, которые мы любили, когда были молоды? О, арфа, наигрывающая мелодии прошлого, позволь мне коснуться твоих струн.

И он ласково провел рукой по ее волосам. А через секунду спросил:

- Увы, твой муж ведь наверняка красивее и моложе меня, юная женщина из Ямато?

- Нет, он не так красив и выглядит старше тебя, - просто ответила Госпожа из Селения Осыпающихся Цветов.

И в новом обличье она опять стала любовницей принца Гэндзи, которому уже принадлежала когда-то. Наутро она приготовила горячую похлебку, и принц сказал ей:

- Ты нежна и проворна, дитя мое, и я полагаю, что даже у принца Гэндзи, что был так счастлив в любви, не было такой прелестной наложницы.

- Я ничего не слыхала о принце Гэндзи, - ответила она, покачав головой.

- Как! - с горечью воскликнул Гэндзи. - Неужели его так быстро забыли?

И он помрачнел на весь день. А она поняла, что во второй раз допустила ошибку, но Гэндзи не пытался прогнать ее, и похоже было, что ему очень приятно прислушиваться к шуршанию ее шелковых юбок по траве.

Наступила осень, горные деревья напоминали лесных фей, укутанных в пурпур и золото, но обреченных на смерть с приходом первых холодов. Гостья описывала Гэндзи серые, коричневые, золотисто-бурые и темно-лиловые тона, как бы случайно заводя о них речь, а когда надо было в чем-то помочь ему, старалась быть не слишком навязчивой. Гэндзи не уставал восторгаться тем, как изобретательна была она в плетении замысловатых цветочных ожерелий, в приготовлении изысканных, но простых блюд, сочинении новых стихов, удивительно подходящих к нежным, щемящим старым мелодиям. Она и прежде, в павильоне пятой наложницы, пыталась привлечь внимание принца этими своими достоинствами, но Гэндзи, иногда заглядывавший к ней, был околдован иными чарами и ничего не замечал.

В конце осени с болот пришла лихорадка. Даже воздух стал заразным из-за кишащей в нем мошкары, и каждый вздох уподоблялся глотку воды из отравленного источника. Гэндзи заболел и слег, понимая, что уже не поднимется с ложа из мертвых листьев. Он стыдился своей унизительной слабости и тех забот, что вынужден был принимать от женщины по причине болезни, но этот человек, всю жизнь стремившийся извлекать из любого опыта самый уникальный и мучительный урок, не мог не радоваться тому, что открылось ему в необычной и горькой близости двух существ, обогатившей скудный спектр любовных наслаждений.

Однажды утром, когда женщина растирала ему ноги, Гэндзи приподнялся на локте и, наощупь поймав ее руку, прошептал:

- Дитя мое, ты ухаживаешь за человеком, который скоро умрет, и он обманул тебя. Я - принц Гэндзи.

- Когда я, невежественная провинциалка, пришла к тебе, - сказала она, - я даже не подозревала, кто такой принц Гэндзи. Теперь мне известно, что он был самым прекрасным и самым соблазнительным из мужчин. Но тебе, чтобы быть любимым, вовсе не обязательно носить это имя.

Гэндзи с благодарностью улыбнулся ей. С тех пор, как он утратил способность говорить глазами, выразительное движение губ, казалось, заменило красноречие его взгляда.

- Я скоро умру, - с горечью произнес он. - Но не сетую на судьбу, уготованную не только мне, но и цветам, насекомым, светилам. В мире, где все проходит как сон, не стоит оставаться навсегда. Мне не жаль, что вещи, живые существа, сердца подвержены тлению, ибо эта обреченность и есть частица их красоты. Печально лишь то, что все погибшее неповторимо. В былые времена уверенность в том, что каждый миг моей жизни есть откровение, которое никогда не повторится, являлась для меня самым возвышенным тайным наслаждением, теперь же, на пороге смерти, я стыжусь этого восторга, как привилегированный гость, в одиночестве пировавший на великолепном празднестве, которое устраивают только раз. 0 милые сердцу вещи, теперь вами дорожит лишь слепой, дни которого сочтены. Другие женщины будут цвести в этом мире и улыбаться так же, как те, кого я любил, но их улыбки будут иными, и родинки, которые я обожал, чуть сместятся на их щеках, покрытых тончайшим золотистым пушком. Другим сердцам суждено разрываться от непереносимой муки любви, но их слезы будут не такие, какие проливали мы. Повлажневшие от желания ладони не перестанут тянуться друг к другу под миндальными деревьями в цвету, но один и тот же дождь лепестков не проливается дважды над человеческим счастьем. О! Мне кажется, что я уподобился тому, кого уносит наводнением и чье последнее желание - найти хоть клочок суши, чтобы оставить на нем несколько пожелтевших писем и выцветших вееров... 0 веер Голубой Принцессы, память о первой жене, в чью любовь я поверил лишь на следующий день после ее смерти, что ждет тебя, когда меня не станет и некому будет поплакать над тобой? А ты, безутешная память о Госпоже из Павильона Вьюнков, что умерла у меня на руках из-за ревнивой соперницы, которая не желала ни с кем делить мою любовь? А вы, тайные воспоминания о слишком красивой мачехе моей и моей слишком юной супруге, по очереди открывших мне, что такое муки сообщника или жертвы неверности? И ты, хрупкое воспоминание о Госпоже по прозвищу Садовая Цикада, которая была так целомудренна, что пряталась от меня, и мне приходилось искать утешения у ее юного брата, в чьем детском личике я угадывал некоторое сходство с робко улыбающейся сестрой? А ты, драгоценный залог любви, принадлежавший нежнейшей Госпоже Долгой Ночи, что согласилась занять лишь третье место в моем доме и в сердце? И ты, слабое и мимолетное воспоминание о крестьянской девушке, дочери Сохэя, любившей во мне лишь мое прошлое? Но главное ты, сладостная память о малышке Тюдзе, что сейчас растирает мне ступни и не успеет стать воспоминанием? Тюдзе, я хотел бы встретить тебя на заре своей жизни, но нельзя отрицать, что лучший плод дарует нам поздняя осень...

Сраженный печалью, он уронил голову на жесткую подушку. Госпожа из Селения Осыпающихся Цветов склонилась к нему и, дрожа всем телом, прошептала:

- А не было ли в твоем дворце еще одной женщины, чье имя ты так и не произнес? Разве она не была нежна? И не называли ли ее Госпожой из Селения Осыпающихся Цветов? О, вспомни, вспомни...

Но черты принца Гэндзи уже обрели покой, даруемый только мертвым. Предел людских страданий стер с его лица все следы - и удовлетворенности, и горечи, словно принц поверил, что ему всего восемнадцать лет. Госпожа из Селения Осыпающихся Цветов упала на землю и зарыдала, больше не сдерживая своих чувств, соленые слезы хлынули на ее щеки дождевыми потоками, она клочьями рвала на себе волосы, и они разлетались как очески щелка. Одно-единственное имя не вспомнил Гэндзи - то, что носила она.
Tags: 20 век, Франция, переосмысление, рассказ, русский язык, средневековье, стилизация, французский язык
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments