Фотина Морозова (fotina) wrote in fem_books,
Фотина Морозова
fotina
fem_books

Categories:

Моя мужская женская работа

Когда-то я была мужчиной. Крупным и обрюзгшим, дослужившимся в советские времена до высокого милицейского звания, помнящим много криминальных историй, но вечно путающимся в алиби задержанных. Не то, чтобы этот образ мне нравился, но приходилось его блюсти: ведь надо было как-то жить. Потом кое-что изменилось, я стала тоже мужчиной, но моложе лет на двадцать с лишним, успешным бизнесменом, склонным верить в мистику и в то, что ни одна любовь не возникает без соизволения потусторонних сил…

Причиной этих перевоплощений стали не чудеса фармакологии, не хирургия.Просто я была литературным негром – или, как нас ещё называют, писателем-призраком: больше пяти лет своей жизни я, оставаясь в своём женском теле, строчила романы за мужчин, чьи лица и фамилии примелькались публике. И представьте себе, в крупные издательства, с которыми довелось сотрудничать, ни разу не приходили возмущённые читатели с вопросом: «Почему ваш самый плодовитый автор-детективщик – на самом деле детективщица?» Что касается второго, гм, клиента, то я специально читала в сети отзывы на самый известный мой-его роман и обнаружила: даже те, кто его ругали (а таких – поощрительно глажу себя по голове – оказалось мало), ругали не за то, что вместо «мужской» прозы им подсунули «женскую». Так что вопрос «Можно ли по тексту распознать, мужчина его написал или женщина?» для меня закрыт.

А я-то сама как внутри этого существовала? Внутри чужой прозы? Внутри чужого пола? Только одним способом: делая из этого собственный неповторимый опыт. Который я спустя много лет решилась осмыслить в романе «Литнегр / Ghostwriter». Отрывки из него я хочу предложить вам. Публикуются они в сокращении.

Если кто-то из участниц сообщества захочет помочь изданию книги и получить экземпляр с автографом и ряд других интересных вещей, это можно сделать здесь:

https://planeta.ru/campaigns/48831/


*

Пишущий человек, которому не довелось побывать литературным негром, располагает естественной роскошью писать за себя и от себя. Даже если он пробует разные стили, разные методы изложения и прочее. Даже если принять во внимание, что писательство – это попытка стать другим, писатель становится этим «другим» опять-таки в пределах собственного самовыражения. Он способен написать рассказ от лица своего соседа, но рассказ будет принадлежать именно ему, а не соседу, учитывая, что сосед двух слов на письме связать не может.

А вот представьте-ка: писатель, худощавый волосато-бородатый дяденька с внешностью престарелого хиппи, буквально влезает в шкуру своего соседа, стокилограммового и лысого Василия Прокофьевича Хрюндина! Причём до такой степени, что пользуется его паспортом, живёт в его квартире, спит с его женой Мадленой Тимофеевной, ходит за завод, где работает Хрюндин. И при этом все принимают его за Хрюндина…


Таково ремесло литературного негра. Кое в чём оно ближе к шпионству, чем к литературе. Я, женщина тридцати с лишним лет, кандидат медицинских наук, соприкасавшаяся с милицией только при получении паспорта, вынуждена изображать шестидесятилетнего мужчину, значительную часть жизни проработавшего в правоохранительных органах. И хотя редактор не требует полной маскировки, образ проекта влияет на то, что я пишу. Я оснащаю мясом человеческих отношений костяк сюжета, который никаким сверхъестественным образом не зародился бы в моей голове. Я консультируюсь со специалистами, выясняя юридические детали, которые у Двудомского – и у его alter ego майора Пронюшкина – должны от зубов отскакивать…

Насколько я становлюсь Двудомским? И майором Пронюшкиным? И где пребывает при этом моя личность? Или, может быть, главные редакторы издательств, которые пользуются литнегритянским трудом, пошли дальше нацистских главарей: те освобождали своих подданных от химеры, именуемой совестью, эти – от химеры, именуемой личностью?

Нет, личность не безмолвствовала. Позор тому, кто решит, будто в литнегритянской работе совсем не проявлялась моя творческая индивидуальность! Собственно, ради неё меня в издательстве и держали: Хоттабыч знал, что такой конь, как я, борозды не испортит, что мне можно поручить синопсис какой угодно степени нелепости, и я его преобразую во что-то годное. Благодаря этому я разрешала себе чуть-чуть хулиганить: вставлять в заказные романы какие-то мелочи, характерные для меня и совершенно не способные быть произведёнными шустрым милицейским пером Двудомского. В этом смысле мои двудомские произведения стали зашифрованным дневником, поскольку при полной неспособности вести нормальный человеческий дневник я всё же нуждалась в резервуаре, куда можно было сливать свои попутные впечатления.

Я без зазрения совести использовала знания по медицине, которыми юрист Двудомский владеть не мог. Я давала третьестепенным, едва мелькнувшим, героям имена и фамилии одноклассников, соседей, институтских преподавателей и коллег, попутно выдавая кое-какие подробности из нашего общего прошлого. Я заполняла пустоты недостающего объёма байками из собственной жизни – жаль, не смогу повторно их использовать, разбазарила зря…

Что за этим стояло, какие мотивы? На поверхности – самые банальные: берётся то, что под рукой, первое попавшееся, экономия мыслительных усилий. Но в глубине – чёрт его знает: вдруг я хотела разоблачения? Чтобы кто-нибудь, прочитав, сообразил: «Тьфу, да это же не тот Двудомский, что был в предыдущем романе! Там он не знал, что печень у человека находится справа, Некрасова с ошибкой цитировал… Что-то здесь не так». Или – в случае одноклассника или коллеги: «А-а-а, караул! Откуда Двудомский меня знает? Кто рассказал ему обо мне?»

Приди же, мой разбирающийся, чуткий к слову читатель! Где бы ни осенило тебя подозрение: в электричке, в больнице, на пляже, в длинной жилконторной очереди, - явись! Настрочи издательству отзыв: «Что ж вы, родненькие, творите, и кто там у вас, на самом деле, творит?» Пусть я даже пострадаю материально… Верни мне веру в читающее человечество! Веру в то, что вот эти мелочи, которыми я уснащаю текст, вот эта плоть романа, которая получается вне зависимости от того, хочу я или нет, как только сажусь писать, она образуется, и это единственное, что интересует меня в литнегритянском процессе, - что это всё важно для кого-то, кроме меня. Хоть для кого-нибудь.

Но этого не случилось. Что укрепило моё презрение к потребителю литнегритянских опусов…

Быть собой в заказном произведении – запретное, немного стыдное удовольствие. Но не быть собой в заказном произведении – занятный аттракцион. Взявшая отпуск личность любуется со стороны, чего я там вытворяю. Смотрите, как я органично употребляю служебный милицейский жаргон! Смотрите, как я здорово описываю эротическую сцену от мужского лица - включая ощущения со стороны органов, которых у меня биологически не предполагается… Эх-х, жаль, никто из читателей этого не оценит. Чтобы оценить, надо знать о различиях между мной и Двудомским. А если различие чувствуется, порождая диссонанс, значит, не так уж безупречно я притворяюсь… Главный комплимент Максим Максимычу Исаеву – чтобы его продолжали считать штандартенфюрером Штирлицем.

*

Моя книга о ведьме, по-видимому, удовлетворила взыскательный вкус Розеткина, ставшего Андреем Током, потому что Алла снова обратилась ко мне. Ток готовился к новому прорыву: количество его литнегров увеличивалось, количество романов росло. Для упрочения популярности неплохо бы написать киносценарий… Вот по этому поводу я и была звана в гости к Алле. К тому же, мы стали почти соседками: она переехала на расстояние одной станции метро от меня. Осваивала новое жильё – и новую жизнь с Волком… Позвольте, каким ещё Волком? Ну да, правда, был у неё какой-то мужчина, о котором она не однажды упоминала в нашей переписке, но при чём тут он, когда Алла восторгается Током, проникнута Током, делает всё, чтобы вывести Тока в первый ряд популярных русских писателей? Я-то была уверена: здесь что-то личное… Ну ладно. Схожу – погляжу, что там за волки в её лесу водятся.

Был серый летний день, влажный и прохладный, но без дождя. Были длинная джинсовая юбка и серый свитер с текстильными узорами в виде пухлых деформированных цветов – на мне. Алла – похудевшая, закудрявившаяся от влажности ещё больше обычного – семенила рядом своими быстрыми ножками и рассказывала, как трудно пробиться в сценарном деле.

- Если сценарий приходит самотёком, - повествовала Алла, упоённо приглушив голос, словно рассказывала страшилку в пионерлагере, - его берут и прямо в корзину выбрасывают.

- Неужели и читать не станут? – подыграла я с ахающим подвыванием на конце. Впрочем, по-настоящему Алла меня не запугала: во-первых, я не собиралась становиться сценаристом (имеется в виду, сама за себя), а во-вторых, известие, что в каком-то творческом сегменте всё схвачено исключительно для своих, в тесном междусобойчике, откровением стать не могло.

Для меня это уже было нормой, и если что царапало слегка – только напоминание о моей прежней лупоглазой наивности, заставлявшей рассылать свои романы по издательствам и верить, что их вот так просто возьмут и напечатают.

- Да какое там читать! От Андрея и то не сразу берут. Нужно, чтобы одобрил режиссёр. Ты, наверное, слышала о таком режиссёре – Хунде?

«Хунд» - по-немецки «собака». На таком уровне язык, который учила в школе, я ещё помню. Волки, собаки... Бестиарий, да и только.

- Нет. Ничего его не смотрела.

- Он начинающий, но уже награду завоевал на международном конкурсе… Но знаешь, заносчивый такой! Рвётся в соавторы сценария. Из ведьмы сделал держательницу воровской «малины», и там ещё целое бандитское гнездо, и вместе они потрошат главного героя. Главный герой у него – тоже не бизнесмен, а бандит. Криминальная драма конца девяностых…

- Послушай, но ведь это испортит сюжет! Лучшие ужасы – когда страшные события происходят с совершенно обычными людьми в совершенно обычной обстановке. А если сделать так, как Хунд хочет, читателю, то есть зрителю, трудно будет сочувствовать преступнику…

- Ты всё правильно понимаешь! – провозгласила Алла, от избытка чувств наступив в лужу и обрызгав низ моей юбки. – Вот и Андрей то же самое сказал. Ты знаешь, он такой нравственный! Никогда не учит злу, не делает героем злодея. Его единственное что мучает, что приходится выводить в своих произведениях нечистую силу…

- А что такого?

- Для души нехорошо, - убеждённо сказала Алла.

Надо сказать, во времена, к которым относится описываемый эпизод, церковь ещё не размахивала банхаммером, пытаясь запретить всем всё подряд, от Хэллоуина до абортов: она была тогда гораздо добрее и запрещала всё подряд только своим последователям. Из неё доносились даже голоса, убеждавшие, что искусство – это всего-навсего искусство, оно не грех и не надо путать его с реальном поклонением тёмным силам. Для Аллы, склонной к поползновениям в область неизведанного и таинственного, я этот взгляд не однажды излагала.

Но на сей раз как-то не подействовало.

- Нет, всё равно, если часто это делать, тёмные силы тобой могут заинтересоваться и подстроить несчастье…

«Тёмные силы вас злобно гнетут», - мысленно пропела я.

- Но он покажет, что работает на светлую сторону. Надо написать сценарий о святых Петре и Февронии, сейчас это должно хорошо пойти… Ты случайно не возьмёшься?

- Ага, пожалуй, - рассеянно ответила я, задаваясь вопросом, каким образом Андрей Ток намерен искупать грехи через меня, и было ли нечто подобное в религиозной практике. Нанять за деньги паломника, чтобы он сходил за тебя ко святым местам… А если к исповеди? А исполнять за деньги чужую епитимью – сто поклонов ежедневно – прямая польза: и деньги, и физзарядка. А уж поститься за другого – ну надо же, какие перспективы открываются! Как в старом мультфильме – «А вы что, и есть за меня будете?»

Постепенно, небыстрым шагом, мы добрались до подземного перехода, а сразу по ту сторону был уже Аллин дом. Старый. Серый. На первых этажах таких домов гнездятся элитные магазины; здесь лифты медленно и тяжело проплывают в сеточных клетках, как осьминоги в тесных аквариумах, а потолки такие высокие, что кажется, будто дополнительный куб воздуха расправляет твои лёгкие. В квартире ремонт: один из дверных проёмов не до конца переделали в модную арку, на старом паркете там и сям были расстелены газеты и стояли железные банки с краской. То, что прямо под голой лампочкой был накрыт стол, придавало происходящему характер студенческого ужина, вечеринки весёлых единомышленников.

Этот формат успешно поддерживал Волк – худой, с прямыми торчащими волосами цвета колкой соломы и прямыми плечами, которые то и дело вздымались вверх, то вопросительно, то утвердительно. Громким голосом, не давая никому просочиться в паузы, он рассказывал, как набирал команду Андрея Тока, и это напоминало отчёт полководца, собирающего войска; рисовалась гигантская империя, объединённая именем одного человека – фактически не существующего, однако больше, чем существующего: это имя было как название древнего царства, и я смутилась перед этой мощью, ощутив себя частью чего-то грандиозного, чего-то несравненно более величественного, нежели скромная и затёртая я. Волк говорил так плотно, сыпал информацией и шутками, что это напоминало выступление актёра, который любой ценой хочет удержать зал.

За вином, нарезанным брусочками сыром и бутербродами (в угощении тоже было что-то юное и напрочь студенческое), Алле тоже удалось вставить словечко. О том, как она модераторствовала на одном форуме. Для меня это казалось невероятным подвигом: форумного и сетевого общения тогда я боялась. И слегка обалдела, когда Волк сказал:

- Ну, ты любишь потрепаться. У всех женщин язык без костей, как у всех вас, женщин. Эмоции-то впереди мозгов бегут.

Я ожидала, что Алла включит модератора на форуме и отбреет любимого столь же едкой репликой. Я придумывала, как получше отбрить его самостоятельно. Однако Алла приобняла Волка за талию и влажно посмотрела на него снизу вверх. А потом – торжествующе – на меня.

Тут до меня дошло...

Женщины, которых растили как женщин, и женщины, которых растили как людей, – два племени, несхожие по своим повадкам. Два мира, живущие по разным законам, причём мир женщины, которую растили как женщину, более совпадает с реальным обществом, таким, каково оно есть. Поэтому она иногда проигрывает в крупном, однако никогда не спотыкается о препятствия, которых женщина, которую растили как человека, просто не заметит – и очень удивится, откуда взялась эта рана. Женщина, которую растили как женщину, не выберет профессию, не подходящую для девочек, зато знает правила игры «Сделай это для своей зайки, ты же мужчина!» Она убеждена, что никакого равенства от природы между мужчинами и женщинами быть не может – и находит в этом удовольствие. Там, где женщина, воспитанная как человек, увидит хамство и обидится, женщина, воспитанная как женщина, разглядит комплимент - и будет права. Называя её дурой, мужчина действительно говорит: «Ты – моя». Ведь этот мужчина привык иметь дело с женщинами, воспитанными как женщины, он знаком с тайным кодом: хочешь показать девочке, что она тебе нравится, - дерни за косичку.

В силу домашнего воспитания и чтения огромной массы правильных советских книг, где мужчины и женщины наравне совершали боевые и трудовые подвиги, а также вследствие своей социальной тупости я разбиралась в девичьих премудростях, как улитка в тригонометрии. Поэтому так перевернуло меня озарение, случившееся в поезде, где довелось больше суток ехать в компании полузнакомых людей. Двое из них - мужчина-психолог и женщина-бухгалтер, - застилая свои полки свежевыданным бельем, завели диалог, воспринимавшийся мною поначалу как перебранка: он атаковал ее насмешками, она отвечала словно бы уклончиво, но так, чтобы насмешки продолжались, подбрасывала то хворост, то полено в их костер. Какое-то напряжение маячило за этим, какая-то энергия, исходящая с двух сторон... «Да они же флиртуют!» - полыхнула догадка, и все встало на свои места, и я застыла возле окна, за которым проносились однообразные южнорусские пейзажи, шокированная и торжествующая, точно викторианская учёная дама, которой удалось подглядеть причудливый обычай аборигенов Андаманских островов.

Подобная сцена разворачивалась и сейчас, позволяя мне определить: ага, значит, Волк для Аллы – её мужчина. Но тогда Андрей Ток её… кто? Литературный император? Царь? Или… бери выше… Бог? А почему нет? Алла говорит о нём с таким благоговением!

Я едва сдержала неуместное хихиканье: мне представилась картина Рафаэля или Леонардо да Винчи «Алла получает очередной синопсис Тока». Во весь монитор горит картинка: оснащённое ангельскими крыльями письмо. Склонённое лицо Аллы, выхваченное из темноты синеватым свечением экрана, преисполнено кроткого восторга, ладони молитвенно сложены. «Се раба Токова, да будет мне по слову Твоему…»

Тьфу, непотребство!

- Поработаем на Тока, а потом и сами выйдем на широкий книжный рынок, - воодушевлял Волк. – Под собственными именами! Если как следует поработаем, он для нас всё сделает.

- Тебя-то Андрей уж точно продвинет, - улыбалась мне Алла. – Ты и сама по себе талантливая, а если будешь с нами…

Чужая вера заразительна. Выходила я на улицу, под разразившийся после наступления темноты ливень, полностью убеждённая, что Ток – лучший проект в российской массовой литературе, а лучшее для меня – это работать на Тока.

Назавтра это изрядно рассосалось. Но до конца не прошло.
Tags: "в мужском обличье", 21 век, свой голос
Subscribe

  • Вера Гедройц

    Уважаемые читательницы, дудл сегодня видели? Всем рекомендую пост о биографии Веры Игнатьевны: https://fem-books.livejournal.com/1210822.html…

  • Хелена Пайздерская

    Хелена Янина Пайздерская, урожденная Богуская (16 мая 1862 - 4 декабря 1927) - польская писательница, поэтесса, переводчица. Родилась в Сандомире…

  • Валерия Маррене-Моржковская

    Валерия Маррене-Моржковская (1832 – 1903) — польская писательница, публицистка, переводчица, литературная критикесса и феминистка…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment