Ольга Майорова (maiorova) wrote in fem_books,
Ольга Майорова
maiorova
fem_books

Category:

Ирландия: Айлиш Ни Гивне

Айлиш Ни Гивне [Éilís Ní Dhuibhne] родилась в 1954 году в Дублине. По образованию фольклористка, в 1978-1979 году стажировалась в Копенгагенском университете. Там познакомилась с будущим мужем - Бо Альмквистом, крупнейшим специалистом по североевропейскому хулительному стиху. В 1981 году защитила докторскую диссертацию и вышла замуж. Мать троих детей - Марьи, Рагнара и Олафа. Пишет рассказы на английском и ирландском языке, преподаёт в Дублинском университете. На русском языке опубликован единственный рассказ "Вышивка цветочками".

Вышивка цветочками

У Ленни есть мечта, простая, даже банальная мечта и, как она сама знает, едва ли осуществимая. Она хочет найти свои корни. Не просто установить имена и даты жизни по приходским метрическим книгам и данным переписей. Это-то она узнает без особого труда, если сохранились подобные записи. Нет, она мечтает докопаться до настоящих корней, до истинной сути. Воссоздать домашнюю жизнь, проникнуть сквозь покровы одежд в души людей, в их умы и сердца.

Зачем ей это надо, она сама не знает или знает лишь очень смутно. Отчасти ею движет обычное любопытство,желание заглянуть в прошлое своей семьи, отчасти же — более личное стремление познать себя. Почему у неё такая, а не иная внешность? Почему она любит одно и не любит другое? Почему она поступает так и не поступает иначе? Ведь знай она, от кого ею унаследованы те или иные индивидуальные черты характера, наверняка она смогла бы лучше судить о том, кто она такая и кем может стать.

Стоит ей начать задавать себе эти вопросы, как её сперва охватывает возбуждение, а потом у неё начинает кружиться голова. Литания [молитва у католиков, длинное перечисление — здесь и далее прим. перев.] вопросов обретает собственную жизнь; она буйно, как стебель фасоли по весне, идёт в рост, о это не приносит удовлетворительных результатов. И чем больше возникает вопросов, тем больше убеждается Ленни в важности ответов. Обещание разгадок — вернее, надежда найти их — светится, как фонарь, в тёмно-зелёной, в чёрной пещере её сознания, где иногда витают, но чаще не появляются вовсе платоновские тени [Платон утверждал, что мы видим не саму реальность, а лишь её тени, колышущиеся, словно тени на стене пещеры при свете огня]. Опьяняясь вопросами, она начинает верить, что существует один ответ, истинное всеобъемлющее объяснение, которое раз и навсегда зальёт эту сумрачную местность ослепительно ярким светом и рассеет все личные недоумения, раскроет все тайны.

Конечно, когда приходит отрезвление, Ленни хорошо понимает, что такого ответа нет и быть не может. Единственное, что ей удалось узнать об истине (она верит в её существование, таково уж её кредо), — это то, что истина многогранна. В отношении прошлого это так же верно, как в отношении настоящего и будущего. Знание жизни предков не разъяснило бы ей всего того, что ей необходимо понять, чтобы ясно увидеть себя или что-либо. Но некоторые ключи к разгадке оно ей даст.

Ключи к разгадке. Кое-какие ключи у неё есть. Особенно многообещающий ключ — родина её предков. Если можно верить преданиям (а документы как будто подтверждают их достоверность), они жили там, в одном и том же месте, сотни лет. Уэйвсенд. Невысокие холмы с чёрными и фиолетовыми склонами, кое-где ярко-зелёными от мха, полого спускаются к тёмно-зелёным полям, украшенным жёлтыми цветками амброзии и бутня одуряющего. Царственная красная фуксия, розовый шиповник, таволга и наперстянка цветут в канавах по обеим сторонам грязной дороги, ведущей к берегу. Песчаные дюны, похожие на задние лапы львов, отражаются в золотой воде залива. Золотой залив, бирюзовый залив, индиговый залив, нефритово-зелёный залив. Чёрная гладь, игра теней. Тени облаков, вечно бегущих по высокому опаловому небу. Крачки, кулики-сороки и чайки ныряют в тени облаков и в свои собственные тени, завидев тени сельдей, тени косяков макрели. Тени по ту сторону призрачного зеркала воды.

Каменный дом в два этажа с низенькой дверцей и узкими косыми оконцами на серых стенах. Косоглазый дом, подслеповато прищурившийся на коровник по ту сторону «улицы». По мощенной булыжником дорожке люди медленно пробираются туда подоить коров, а если это женщины (обычно это так и есть, поскольку ходить за коровами — женская работа), то и справить нужду. Молоко хлещет в деревянные ведерки, прочее — через аккуратную квадратную дыру в полу в зеленый зловонный прудик. Чудное слово — прудик, Ленни не может его выговорить без смеха. Прудик, пруд пруди, «прундить».

Внутри дома ярко раскрашенная мебель оживляет полумрак помещений. Синий кухонный шкаф с посудой, на полках которого красуются чайные чашки, расписанные цветами, тарелки с синим узорчатым ободком в китайском стиле, пузатые кувшины с нарисованными на их боках красными розами среди розовато-синих облачков. Кувшины эти доставались даром, полные малинового варенья; поэтому их так много. Особые часы, именуемые американскими, с медным маятником и короной из солнечных лучей. Красные лари для овса и корма для кур.

Достояние музеев народного быта. Ленни берет этот материал из учебников («Ирландские народные обычаи») и из каталогов выставок, а также из своей собственной памяти. Выставочный макет дома и настоящий дом настолько слились в ее представлении, что теперь ей трудно отличить один от другого. На ее собственном веку — ей тридцать с хвостиком, не девочка и не старуха — живая жизнь ушла в музей и стала историей. Живой язык перебрался в архивы звукозаписи языковых департаментов и фольклорных институтов и постепенно вышел из употребления. Это произошло на протяжении жизни одного-двух поколений. То была эпоха гибели многих вещей. Эпоха смертей, больших и малых. Но она-то скорее любопытствует, чем мучительно переживает. В конце концов она наблюдала жизнь Уэйвсенда со стороны; ведь прежде чем познакомиться с ним и его обычаями и понять их значение. она уже приобщилась к иному образу жизни и пользовалась иным языком. В действительности она никогда не была частицей уэйвсендского жизненного уклада, и поэтому его бальзамирование и погребение, в то время как некоторые его органы ещё продолжали жить, слабо подергиваясь, как члены казненного, не обескураживало и не оскорбляло ее. Печалило, да, но не обескураживало.

Другие ключи к ее прошлому тоже взяты из музеев народного быта и учебников по истории. Голод. Морские водоросли. морские жёлуди и сельди на обед. Пришлой батрачке дали миску каши, и это стало причиной ее немедленной смерти. Она поела и замертво упала на теплый пол кухни, спаси ее и помилуй, Господи: у неё целый месяц не было крошки во рту, и желудок этого не выдержал. У предков Ленни была каша, были морские водоросли и морские желуди, поэтому они выжили, во всяком случае, некоторые из них выжили. Что это говорит ей о них? Литания продолжается. О матерь Божья всевидящая! О матерь Божья всеголодная! О матерь Божья всемилостивая! О матерь Божья всежестокая! Пошли нам кашки! Предки Ленни перешли из католичества в протестантство, а потом вернулись в католичество. Некоторые из них уехали в Америку, а потом вернулись восвояси. Крутые повороты судьбы. Так или иначе, они выжили, а значит, и ты. Ведь верно?

Вулф Тоун прошел мимо этого дома, держа путь во Францию. Под кайфом. Ред Хью прошел мимо этого дома, держа путь в Дублин. Под хмельком. Прапрапрабабушка Ленни провожала корабль и помахала платочком. Эй, Вулфи! Мы на твоей стороне! (Забудьте хронологию. Она не отражает сути дела, как правило).

Мировая война. Артиллерийские учения на берегах залива. Звук пушечного выстрела гулко раскатывается по тихой ночной воде. Бумм. Вздрагивают спящие тяжелым сном мужчины. Бумм. Кричит младенец. При свете дня — днем все-таки не так страшно, как ночью, — в дом заходили солдаты купить молока и яиц. Интересно, как они держались? Дружелюбно? Останавливались поболтать о том о сём? Не влюбилась ли какая-нибудь местная девушка в одного из них? Они подвезли отца Ленни на автомобиле. Его первая поездка на автомобиле. Самое памятное событие тех лет. Наверное, у тебя дух захватило, да, папочка?! Еще бы. Еще бы.

Случай из жизни: когда папе было семь лет, он упал с велосипеда, большого мужского велосипеда, на котором он приспособился ездить — не на седле, не на раме, а обеими ногами под ней. После этого случая он десять месяцев пролежал в больнице. Не заживала рана на ноге. Так и выписался домой с гнойником, то ли жить, то ли помирать. Гной, зловоние. Народная вера в чудесное исцеление. Его бабушка взяла священный камень из святого колодца, колодца Святого Патрика [Св. Патрик (ок. 389 — ок. 461) — национальный святой Ирландии, считается покровителем ирландцев]. Камни из святилищ или из древних мест поклонения, из музеев под открытым небом брать нельзя, но люди тогда этого не знали. Она взяла камень домой без всякого разрешения и приложила его к больному месту, а назавтра отнесла камень. Обратно. Рана зажила. Он всю жизнь хромал, но выздоровел благодаря целебному действию того камня.

А каково это было — пролежать десять месяцев в больнице совсем одному? Никто ни разу не навестил девятилетнего малыша. Ни разу. Он похоронил память об этом. Не вспоминает больницу. Совсем. Может быть, ему слишком больно вспоминать.

Этого достаточно, чтобы полезть на стенку. Археология, история, этнография. Лингвистика, генеалогия. Они ведут речь об обществе, а не об отдельных людях. О них же может поведать только литература. А так как в роду Ленни все были неграмотны, пока ее деды и бабки не пошли в школу, да и потом не стали грамотеями, литературы нет. Во всяком случае, пока нет. Народное устное творчество. Какое устное творчество?! Оно ушло, кануло в прошлое вместе с их родным языком, когда появились школы. Мало-помалу они учатся выражать свои чувства и мысли на новом языке. Мало-помалу у них складывается новый фольклор. Если только существует такая вещь, как новый язык или новый фольклор. Неужели их нужно придумывать? Как приходится придумывать историю? Придумывать, открывать, возрождать? Попутно можно и себя переделать. Нужно переделать. Полностью. Но вот же, вот же она — сидит на черной скамеечке в темно-зеленом пещерном полумраке коровника; на лицо ей спустились длинные волосы, а ее ловкие руки с длинными пальцами тискают горячие коровьи соски. Вот она! Салли Руа. Двоюродная бабушка Ленни. Рослая зеленоглазая девушка с родинкой на подбородке и двумя родинками на правой ступне. В общем и целом мягкая, иногда резкая и бесцеремонная. Те, кому она не нравится,— в основном это женщины, потому что она принадлежит к тому сдержанному женскому типу, к которому безотчетно влечет многих мужчин, — называют ее змеей. Когда она убирает волосы назад, открывая длинную белую шею, это сравнение представляется довольно метким, хотя парни, которым она нравится, сравнивают ее, более традиционно, с лебедем.

Она жила в том доме в Уэйвсенде, спала в спальне с окном, в которое приходилось вставлять подпорку, чтобы оно не закрылось, и с зеленым платяным шкафом с кремовыми каемками, собственноручно сделанным ее отцом. По утрам она ходила в школу, помещавшуюся в низеньком белом коттедже рядом с церковью. Весь остальной день занималась разнообразными домашними делами. Пекла и варила, давала корму, доила. Чесала шерсть, пряла, ткала, вязала, шила, стирала, гладила. И подавала чай нескончаемой череде бездельников-гостей. «Напастью», вот как их называли, людьми, которые укорачивают день и вечер и крадут время, предназначенное для работы. Здравствуйте, добро пожаловать. Только подождите немного, пока я заканчиваю этот моток.

Когда Салли Руа было тринадцать лет, в Уэйвсенд приехала учительница из Монахана, мисс Бернс, чтобы открыть тут школу кружевной вышивки. Ее прислала комиссия по перенаселенным районам, поручившая ей обучить двенадцать способных к рукоделию девочек ремеслу, которое поможет им пополнить семейный бюджет. Таким ремеслом и была вышивка тамбурным швом. Жители Уэйвсенда, да и мисс Бернс тоже, называли это ремесло «вышиванием цветочками». Двенадцать девочек, в том числе и Салли Руа, собрались в доме постоянной учительницы — в комнате, которую та любезно предоставила мисс Бернс. Там она и начала обучать их основам своего рукодельного искусства.

Мисс Бернс была миловидная женщина тридцати шести лет с мягким характером — не то что вечно недовольная и капризная мисс Галлахер, постоянная учительница, предоставившая им свою комнату. Она носила белоснежные блузки с высоким воротничком с темно-синей или темно-зеленой юбкой, и у нее были светлые волосы. То, что называли светлыми волосами в ту, допергидрольную, эпоху. Коричневатые, цвета палой листвы, собранные у нее на затылке в нетугой пучок. Миловидность ее лица не была совершенной. Над ее верхней губой рос пушок, настоящие усики, и это, по мнению Салли Руа, придавало ее внешности мягкость, делало ее более доброй, приятной и симпатичной, чем она, возможно, была на самом деле; более жизнерадостной, более одержимой своей задачей обучить деревенских девочек искусству вышивки.

В холодной комнате, где они работали, рассевшись вокруг большого стола, царила атмосфера веселой непринужденности. Здоровая рабочая атмосфера, вполне отвечавшая делу, которым они занимались. Это было связано, думалось Салли Руа, не столько с процессом вышивания, ни даже с влиянием мисс Бернс, сколько с тем фактом, что среди них не было мальчиков. В отсутствие мальчиков не возникало того возбуждения, того трудного, но чем-то приятного напряжения, которым, как электричеством, был насыщен воздух в обычной классной комнате, так что каждый,чем бы он ни занимался, был начеку и сознавал, что под будничной поверхностью школьной учебы с ее уроками, где все расписано заранее, постоянно происходят вещи необычайные. Здесь, на занятиях по вышиванию, где собирались одни девочки, ничего такого не происходило, ничто не нарушало сосредоточенного покоя.

Сначала они учились вышивать розу. Салли Руа закрепила последнюю петлю и оборвала нитку к концу первого дня, хотя большинству других девочек потребовалась неделя, чтобы закончить эту работу. К тому времени Салли Руа научилась вышивать;маргаритку, виноград и трилистник и обшила каймой из трилистника льняной платок. Она трудилась над своими вышивками не только в школе, но и дома, ставя по вечерам рядом со свечой стеклянный кувшин с водой, с тем чтобы на работу падало больше света. Этой хитрости мисс Бернс научила их в первый день занятий. (Она также рассказала им, что, для того чтобы рукоделье не запачкалось, лучше всего держать его под подушкой, если у них нет шкатулки или жестяной коробки. Обладательниц таких вещей среди них не нашлось.)

— Ты уже выучилась всему, чему я могу тебя научить! — сказала мисс Бернс в конце недели, улыбнувшись Салли Руа доброй, но немного нервной улыбкой. Ей и раньше попадались очень способные ученицы, и встреча с ними ее не пугала. Однако всякий раз перед ней вставала проблема, чему учить их дальше, и в душу к ней закрадывалось подозрение, что они уже знают больше, чем их учительница. — Если хочешь, можешь больше не посещать занятия. Ты вполне можешь начать работать за деньги.

Салли Руа не хотела бросать занятия. Начальную школу она к тому времени закончила — обучение вышивке стало для нее чем-то вроде пансиона благородных девиц, где выпускниц школы готовят к светской жизни. Перспектива оставаться по утрам дома и, едва забрезжит, садиться за работу в одиночестве, где-нибудь возле дома, где светлей, и попутно выполнять еще тысячу повседневных домашних дел не настолько ее привлекала, чтобы она стала торопить события. Все это и так ждало ее в самом недалеком будущем.

— Может, вы покажете мне, как делать это? — она показала на большую вышивку, лежавшую на столе перед учительницей. Это была незаконченная картина, изображавшая лебедя на пруду. Мисс Бернс нарисовала картину на листе бумаги и подколола к нему канву. Теперь она стежками переносила контур лебедя на материю.

— Это? — Мисс Бернс смутилась.— Ты не сможешь делать это. Я хочу сказать, ты не сможешь делать это на продажу. Комиссии нужны платки, а не такая вышивка.

— Как она называется?

— Каррикмакросское кружево, аппликация.— Мисс Бернс, которая сама была родом из Каррикмакросса или его окрестностей, вышивала эту картину для своей сестры, которая через несколько месяцев должна была выйти замуж. Картина должна была украсить белую скатерть, предназначавшуюся для новой столовой сестры.

Салли Руа вызвалась закончить за нее работу, если она покажет, что и как надо делать, и после некоторых колебаний мисс Бернс согласилась, хотя, строго говоря, это было не вполне этично. Но ведь Салли Руа продолжала вышивать розочки и маргаритки и уже зарабатывала вдвое больше, чем любая другая ученица, так что это не слишком нарушало планы комиссии по перенаселенным районам. Тогда как, признаться, мисс Бернс этот лебедь успел порядком поднадоесть.

Эта работа продвигалась медленно. Больше недели ушло у Салли Руа на то, чтобы, стежок за стежком, завершить картину, которая на фоне того же цвета выглядела анемичной и почти невидимой. Затем бумагу, что была подколота к канве, убрали, и картина, прочерченная на прозрачной ткани четкой белой линией, :чудесным образом ожила.

— Как будто нарисовано на льду, — заметила Салли Руа. Посреди холмистой возвышенности, которая находилась за Уэйвсендом и называлась романтично и выразительно Лебедиными горками, было озеро, где обитало несколько этих птиц. Каждую зиму оно замерзало: в те времена климат в Донеголе был холодней, чем, сейчас. Детвора из Уэйвсенда взбиралась на холмы, чтобы покататься, и Салли Руа, которая не раз там бывала, собственными глазами видела картины, размашисто нарисованные на гладкой ледяной поверхности лезвиями коньков. Но однажды она увидела на озере лебедя — вернее, уже скелет лебедя,— вмерзшего в лед и объеденного до костей более сильными, более удачливыми птицами.

Мисс Бернс дала Салли Руа материю и канву для новой вышивки. Она разрешила ей сделать свой собственный рисунок и сама предложила несколько тем: голубей, оленей, цветы. Салли Руа нарисовала несколько цветков наперстянки и фуксий в обрамлении розочек, и ее рисунок был одобрен. Вышить его было очень сложно, но она справилась. Мисс Бернс сказала, что пошлёт её рукоделие в дублинский магазин, торгующий подобными вышивками, и дала Салли Руа ещё материала. На этот раз Салли вышила зайца, перепрыгивающего через каменную изгородь. Ни заднем плане она изобразила облака и луну в последней четверти.

— Красиво, — сказала мисс Бернс. — Только вот я не уверена... очень уж это необычно.
— Я это часто видела, — ответила Салли Руа, которая никогда не видела оленя или голубя и уже научилась вышивать цветы. — В этом нет ничего необычного.
— Ну что ж, — сказала мисс Бернс. — Посмотрим.

Через три недели, когда пошла последняя неделя учительства мисс Бернс, пришел ответ из дублинского магазина. Аппликация, говорилось в письме, им очень понравилась, и они собираются отправить ее в Нью-Йоpк, где она будет выставлена на ирландском стенде большой ярмарки, которая называется Всемирной Выставкой. В письмо была вложена гинея для Салли Руа: мисс Бернс вычла из нее девять пенсов за материю.

— На часть полученных денег тебе надо бы приобрести еще канвы и батиста, — посоветовала мисс Бернс.— Адрес магазина: Дублин, Графтон-стрит, Браун Томас и компания. Сделай еще одну вышивку этим каррикмакросским швом и пошли ее им. У тебя получается лучше, чем у монахинь из монастырей. — И, будучи доброй и честной женщиной, она добавила: — Знаешь, ты теперь умеешь вышивать цветочками лучше меня. Это ты должна была бы быть учительницей, а не я.

Салли Руа, которая с первого дня обучения вышивке цветочками знала, что она искусней мисс Бернс, последовала совету своей учительницы. Она пошла в Ратмаллан, ближайший город, расположенный в семи милях от Уэйвсенда, и купила несколько ярдов канвы и батиста. Она вышила аппликацией несколько картин: чаек, качающихся на волнах залива; кулика-сороку, пролетающего под большой аркой в Портсалоне; похожие на лохани рыбачьи лодки, на которых выходили в море ловить рыбу ее отец и братья. Каждая из этих картин была отослана в магазин Брауна Томаса, и за каждую ей заплатили десять шиллингов и шесть пенсов цену, вдвое меньшую, чем за первую ее картину, за которую, как ей казалось, тоже дали слишком мало. Она так никогда и не узнала, что сталось с той картиной и как приняли ее на Всемирной выставке.

Времени на эти аппликации уходило много, и на поверку выходило, что работа над ними оплачивалась хуже, чем обычная вышивка цветочками. Салли Руа продолжала усердно заниматься и ею, хотя особого удовольствия это ей не доставляло. Как бы то ни было, за неделю она могла вышить несколько десятков розочек или маргариток, а именно этот товар был нужен купцу, который по пятницам являлся в уэйвсендскую школу за рукоделием. За каждый цветок она получала четыре пенса. Заработанные ею деньги служили полезной прибавкой к бюджету семьи, так что цель, поставленная комиссией по перенаселенным районам, была достигнута, а жизнь Салли Руа обрела, как она сама находила, полезную упорядоченность: вышивание цветочками и домашние дела днем, занятие аппликацией (и прочие развлечения) вечером. Ей жилось счастливей, чем когда бы то ни было раньше.

Продлилось это недолго. К сентябрю мисс Бернс уехала из Уэйвсенда, и школа кружевной вышивки закрылась. В марте следующего года, шесть картин спустя, отец Салли Руа и два ее брата утонули, когда ловили в заливе рыбу во время шторма. После того как бдения, похороны и первые дни траура остались позади, мать ознакомила Салли Руа с практическими последствиями постигшей их беды. Ей больше не по средствам жить на ферме в Уэйвсенде, если ее дочери не наймутся на работу и не начнут зарабатывать свой хлеб (единственный ее оставшийся сын, Денис, был женат). Рукоделием не прокормишься. Салли Руа придется найти себе настоящую работу, такую, которая позволит ей полностью обеспечивать себя и откладывать немного денег для матери.

Она поступила работать служанкой в один дом в Ратмаллане, дом врача, доктора Линча. Ей повезло: ее сестрам, Мэри Кейт и Дженни, пришлось уехать аж к берегам Лагана и наняться батрачками к фермерам. Поскольку Салли Руа получила дополнительное образование и пользовалась репутацией искусной швеи, ей была уготована лучшая участь.

Дом в Ратмаллане стоял на пологом склоне, этакий каменный прямоугольник, возвышающийся над городскими крышами. Его называли «Вороньим гнездом», поскольку рядом находилась роща, где гнездились тысячи ворон. Комната Салли Руа была, конечно, иа чердаке в задней части дома, прямо над хозяйственным двором, и выходила окном на деревья и воронье, радости от них было мало. Это была маленькая холодная каморка, но Салли Руа проводила в ней мало времени. Каждый ее день был до отказа заполнен длиннющей чередой неотложных повседневных дел в доме и на хозяйственном дворе. Линчи держали и другую прислугу, но в недостаточном количестве, и работы у нее всегда хватало.

Поначалу Салли Руа не чувствовала себя несчастной. Миссис Линч, женщина разумная, хотела, чтобы ее слуги были довольны, хотя бы потому, что тогда они лучше и больше работали. Со слугами она говорила по-ирландски, так как знала, что они предпочитают ирландский; со своими детьми она тоже говорила по-ирландски так как и сама владела ирландским свободней, чем английским, хотя врач, уроженец Леттеркенни, настаивал, чтобы в его доме говорили по-английски. Это мало что значило: дома он бывал редко и никогда не заходил на кухню, где Салли Руа трудилась почти все время, свободное от работы в коровнике или на ферме. Описывая матери, которую она навещала раз в месяц, свое житье-бытье в Ратмаллане, Салли Руа рисовала картину спокойного существования в достатке и довольстве.

Все начало меняться месяца через три. Салли Руа сказала, что ее гложет тревога, голос у нее был тусклый и монотонный, и это само по себе не могло не насторожить мать. Мать, раздвинув ноги, чтобы лучше прогреться, сидела у печки, она посмотрела на Салли встревоженно, покачала головой и не поддержала разговор на эту тему. Той ночью Салли Руа, лежа на своей высокой кровати в Ратмаллане, глядела на темные тени огромных дубов на полу и горько плакала. Она говорила себе, какая она глупая. Она говорила себе, как ей грустно. Она говорила себе, какая она несчастная, одинокая.

Конечно же, она скучала по родному крову, по сестрам, по подружкам. Скучала по матери. Ее одолевала тоска по дому. Она тосковала по дому с самого первого дня. Но не только это было причиной ее отчаяния. На самом деле она плакала и чувствовала себя несчастной потому, что скучала по своей работе. Своей настоящей работе. Вышиванию цветочками.

На первых порах она лелеяла надежду, что здесь найдется для нее и такая работа. Что миссис Линч попросит ее вышить салфеточки на спинки ее больших кресел и дивана, которые им очень бы подошли, или дорожки для туалетных столиков и буфета. Месяца через полтора она поняла, что подобных просьб не последует. В доме Линчей было полно всякой работы для швеи, но вся она сводилась к зашиванию простыней, нижнего белья да ночных рубашек — сложным рукоделием тут и не пахло. В обязанности Салли Руа входило посвящать все вечера починке содержимого бельевого шкафа и гардероба миссис Линч и ее дочерей. Ведь ее взяли на работу главным образом как искусную рукодельницу, а прочая работа, которой она занималась по двенадцати часов в день, поручалась ей просто в придачу к основной.

Никакой возможности заниматься в свободное время вышиванием у себя в комнате у нее, конечно, не было — просто потому, что у нее не было свободного времени. Каждая минута в доме Линчей, не занятая сном или едой, должна была быть отдана работе на хозяев. Свободным у нее было только одно воскресенье в месяц — то воскресенье, когда она навещала мать. Дома она иной раз немного вышивала цветочками. Но нескольких часов в месяц было недостаточно. Ей никогда не хватало времени закончить хотя бы один цветок, не говоря уж о целой картине.

Салли Руа чувствовала себя все более и более несчастной. Одновременно она становилась все более и более раздражительной. Она огрызалась на других служанок и батраков, работавших на хозяйственном дворе, и даже на Эмму и Луизу, хозяйских дочек. Мало-помалу у нее настолько испортился характер, что она стала славиться своей сварливостью, подобно тому как раньше славилась своим искусством вышивальщицы. Иногда на нее что-то накатывало, и она, вместо того чтобы пойти в свой выходной в Уэйвсенд, день-деньской бродила по Ратмаллану, глазея на развалины аббатства, на лодки, плывущие по темной глади залива, и на кружащихся над ним чаек. Глазела она и на ворон, вьющих гнезда в костлявых ветвях дубов, окружавших дом Линчей.

Однажды зимним вечером, когда белый круг полной луны лил на землю свет сквозь скелеты деревьев, она увидела зайца на изгороди, отделявшей сад от болота. Мех у него был разноцветный: коричневый, золотистый, желтый, лиловый с неровными белыми пятнами. Хвостик — белый и пушистый. Никогда еще она не видела зайца так близко. До того близко, что были видны уставившиеся на нее желтовато-коричневые глазки и дрожащая раздвоенная губа. Она долго глядела на него, и всё это время заяц оставался так же неподвижен, как изгородь, на которой он сидел. Потом что-то произошло. Ветка ли упала, луна ли зашла за облачко. И в этот же миг заяц и Салли вышли из оцепенения. Она наклонилась, чтобы поднять камень и швырнуть его в белый заячий хвостик. Но прежде чем она дотронулась до камня, заяц исчез, опрометью ускакав по залитому лунным светом торфянику.

Несколько дней спустя Салли накричала на миссис Линч. Миссис Линч просто попросила ее сшить Луизе белое платье для конфирмации и сказала, что хорошо бы немного его украсить вышивкой на манжетах и воротничке. Это была первая подобная просьба за все время. Пожалуй, здесь подошли бы маргаритки, заметила она. Салли Руа взяла материю, пару ярдов белого шелка, и бросила ее в камин. Молча смотрела она, как вспыхивает и горит материя, а потом, когда миссис Линч, справившись с потрясением, стала выговаривать ей, она собрала все подушечки, скатерти и салфетки, разложенные по комнате (дело происходило в гостиной), и тоже швырнула их в огонь. После чего подняла крик. Это помогло миссис Линч выйти из замешательства. Она побежала за подмогой на кухню. Батрак Джон и кухарка Бриджит (всех кухарок зовут Бриджит) схватили Салли Руа, повалили ее на диван и крепко держали, пока посланный разыскивал доктора. То, что они лишили Салли Руа свободы, пригвоздив ее к дивану, доставило им некоторое удовлетворение: это была маленькая месть за все оскорбления, которыми она осыпала их в течение последних месяцев.

Сейчас в Леттеркенни есть сумасшедший дом, а тогда его еще не было. Зато была богадельня с отделением для душевнобольных — туда-то и отправилась Салли Руа. Впоследствии ее преобразовали в психбольницу, а Салли Руа, заставшая эту перемену, стала ее пациенткой и провела там два десятка лет вплоть до самой смерти. Она дожила до семидесяти шести лет и была совершенно невменяемой в продолжение большей части своей жизни.

Салли Руа. Она сошла с ума из-за того, что не могла делать работу, которую любила, из-за того, что не могла вышивать цветочками. Такое иногда случается. Человек может так сильно любить какую-то работу, что теряет рассудок просто от невозможности заниматься ею. Причиной тому могут стать как внешние, так и внутренние препятствия. Салли Руа сталкивалась только с внешними препятствиями. Она вышивала с таким мастерством, была такой гениальной рукодельницей, что у нее никогда не возникало внутренних препятствий. В этом отношении за нее можно порадоваться.


Салли Руа. Предшественница Ленни. Все это, конечно, выдумка. Небылица, плод фантазии. Не совсем небылица: Ленни читала о женщине, похожей на Салли Руа. Она прочла, в книге по истории вышивки в Ирландии, про женщину, которая лишилась рассудка потому, что не имела возможности продолжать заниматься вышиванием цветочками, которое любила, и была вынуждена поступить в услужение в городской дом на севере Ирландии. Сюжет для рассказа. Да и что правда, что выдумка даже в этом описании? Она ведь могла сойти с ума так или иначе. Возможно, у нее было врожденное предрасположение к душевной болезни. Или у ее умопомешательства была какая-то другая причина, никак не связанная с вышиванием. Может быть, ее изнасиловал хозяйский сынок. Или его отец. Или дед. Или слуга. Люди сходят с ума по многим разным причинам, но нечасто — оттого, что у них нет времени заниматься вышиванием.

И все же. Женщина, написавшая книгу по истории вышивки, превосходную книгу, живую и волнующую,— ее имя было бы названо тут, будь это научный труд, а не простой рассказ,— верила, что именно такова была причина трагедии. И Ленни в это верит. Потому что ей хочется в это верить. Ей хочется также сделать ту женщину — ту женщину, которую звали, в истории, не Салли Руа, а как-то иначе, не так интересно (на самом деле Салли Руа — это имя прабабушки Ленни, но о ней она почти ничего не знает); — своей предшественницей. Потому что она не видит особой разницы между историей и художественным вымыслом, между живописью и вышиванием, между ними и литературой. Или наукой. Или архитектурой. В конце концов все эти занятия вдохновляются единой и неразделимой энергией творчества. Важнейшее искусство постижения того, как обрабатывать сырой материал, превращать его в нечто упорядоченное и выразительное, придавать ему если не более совершенную и прекрасную форму, то хотя бы отличную от исходной и более отвечающую содержанию, одинаково приложимо ко всем этим видам деятельности. Видам деятельности, которыми любит заниматься Ленни. Живописью и литературой, вышиванием и наукой. Если эти вещи любит она, должен же был кто-то тоже любить их там, в Уэйвсенде ее предков? А если в Уэйвсенде ее предков никто не любил их, если Салли Руа вовсе, вовсе не было, с чем же остается тогда Ленни?

Перевод В. Воронина.
Tags: 20 век, Ирландия, английский язык, история женскими глазами, рассказ, русский язык, судьба женщины
Subscribe

  • Вера Гедройц

    Уважаемые читательницы, дудл сегодня видели? Всем рекомендую пост о биографии Веры Игнатьевны: https://fem-books.livejournal.com/1210822.html…

  • Стефания Хлендовская

    Стефания Хлендовская (8 апреля 1850 — 7 марта 1884) – польская писательница. Сведения о ней довольно скудны, даже портрет не удалось…

  • Марыля Вольская

    Марыля Вольская (13 марта 1873 — 25 июня 1930) — польская поэтесса и писательница из Львова. Писала под псевдонимом "Иво…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 9 comments