freya_victoria (freya_victoria) wrote in fem_books,
freya_victoria
freya_victoria
fem_books

Category:

Словения: Рената Салецл "(Из)вращения любви и ненависти"

Рената Салецл - одна из ведущих представительниц Люблянской школы теоретического психоанализа, философ, социолог, последовательница Лакана (и она часто его цитирует).
Эта книга вышла в 1998 году, на русском - в 1999-м. В оригинале называется "(Per)versions of love and hate". Я бы перевела название ближе к оригиналу "(Пер)версии любви и ненависти". Книга не относится к категории "популярных", она нагружена специальной терминологией. Зато хорошая гимнастика для ума :)
Салецл пишет: "Главную тему этой книги можно было бы выразить словами Лакана: "Я люблю тебя, но, поскольку необъяснимым образом я люблю в тебе нечто большее, чем ты, некий объект а, то мне придется тебя покалечить". А у меня сложилось впечатление, что в центре ее внимания - вопросы идентичности. В сравнительно небольшом объеме, около 200 страниц, Рената Салецл затрагивает множество самых разнообразных тем  и разбирает их с психоаналитической точки зрения. Любовь, желание и влечение, гигантомания Чаушеску, судьба коммунистических памятников в посткоммунистических странах, разница между человеком и животным, глубинная экология, анорексия, hate speech (переведено как "речь-ненависть"), расизм, границы мультикультурализма, женское обрезание, боди-арт, мода, эксперименты Павлова, неоконцептуалистское искусство... И обо всем она пишет одинаково захватывающе (на мой вкус).
Интересное об особенностях перевода (из предисловия): "В английском Рената Салецл, следуя нормативам политической корректности, постоянно указывает на то, что под субъектом подразумевается и женщина [she], и мужчина [he]. Мы же оставляем в русском языке просто "субъект", "человек", подразумевая, что в данном случае половая принадлежность безразлична [(s)he]. В том же случае, когда пол однозначно указан в "родительском тексте или же он очевидно значим в различении определенной симптоматики, тогда и в русском появляются, например, "обсессивный невротик", "истеричка" и т.д."
Забавно, что при всеобщей нелюбви к феминитивам, которая наблюдается всюду за пределами фемсообщества и даже местами в нем самом, против феминитивов вроде "истеричка" никто не возражает (а попробуй скажи "механичка" или "историчка"...)
Несмотря на примечание, текст все же часто кажется написанным в мужском роде, но надо помнить, что в оригинале там s(he).

Из минусов: я вообще скептически отношусь к фрейдовской терминологии  ("фаллос", "фаллический" и т.д.), даже понимая, что она уже изрядно переосмыслена по сравнению с тем, что имел в виду сам Фрейд, а книга ею изобилует. Ну, это уже особенности самого метода...

Я приведу под катом некоторые цитаты, которые мне показались интересными и при этом не слишком перегружены специальными терминами (это не значит, что я согласна с каждым словом, но со многим согласна).
"В современном мультикультурном мире терпимости последним бастионом, противостоящим самоуничтожающей ярости любви-ненависти, считается уважение к другому - от уважения к различным способам жизни в своем обществе через уважение к другим расам и народам до уважения к животным. <...>
Когда мы восхваляем потребность в терпимости и уважении в обществе, то возникает и следующий вопрос: какого типа других на самом деле терпят и уважают мультикультуралисты? Не являются ли эти привлекающие внимание другие - другими-жертвами? И когда другой перестает играть роль пассивной жертвы и начинает вести себя так, что вызывает у западного наблюдателя недоумение, то этот самый другой моментально получает ярлык врага - тоталитариста, фундаменталиста и т.д."

"Парадоксальным образом человек зачастую разрушает то, что более всего любит. Подобное случается не только в личной жизни; страстная привязанность к стране может привести к ее разрушению."

"Чтобы родилась романтическая любовь, реальное лицо не должно присутствовать; обязательным является лишь наличие образа. Поначалу Лакан определяет любовь с точки зрения нарциссических отношений субъекта: влюбиться - значит признать нарциссический образ, формирующий субстанцию я-идеала. Влюбляясь, мы помещаем человека, являющегося объектом наших чувств, в положение я-идеала. Мы любим этот объект за совершенство, которого стремимся достичь в нашем собственном я."

"Общий вопрос женщи, которых любят, таков: любит ли он меня за то, какая я есть, или за что-то другое?"

"Парадоксально, но таков предел любви - мы видим в другом не его самого, а то, чего в нем нет. Таковы условия любви."

"Когда политические лидеры признаются в любви к своей родине, то это всегда повод для беспокойства: ведь любовь эта может быть чревата разрушительными последствиями."

"Посткоммунистические страны столкнулись с весьма непростой проблемой: что делать с памятниками коммунистического времени, с материальными останками прошлого режима?
Решение этой проблемы связано одновременно и с решением другой проблемы - памятью о прошлом. Некоторые сегодня начинают ностальгировать по прошлому. Но как объяснить эту тоску по эпохе тоталитаризма?
В одном хорошо известном анекдоте коммунистических времен спрашивается: "Какая разница между оптимистом и пессимистом в Советском Союзе? Пессимист думает, что все настолько плохо, что хуже уже некуда, а оптимист считает, что бывает и хуже". И поныне многие в России и в других странах Восточной Европы по-прежнему придерживаются этого "оптимистического" взгляда на вещи. Экономический хаос раннего капитализма сделал их жизнь еще более тягостной, чем она была при коммунистическом режиме. И как следствие, некоторые переживают сегодня глубокое отчаяние и мечтают об ушедших временах меньшей свободы, но большей социальной защищенности. Падение коммунистического режима стало для этих людей событие, нарушившим их устоявшийся образ жизни. Не желая расставаться со своими привычными представлениями, они ведут себя как истерики: они пытаются найти некую точку в своей символической экономике, некое событие, с которым и начинают связывать главную причину своих страданий. Истерику присущ следующий ход мысли: "Если бы только моя мать не делала этого со мной в детстве... Если бы только та встреча никогда не состоялась... Если бы только я мог перевести стрелки часов назад и начать жизнь сначала..." Вера в это "если бы только" является обязательной фантазией, позволяющей истерику оставаться в роли страдающей жертвы. Поскольку же заставить стрелки часов вращаться вспять невозможно, то истерик может бездействовать, ничего не меняя в сложившейся ситуации.
Аналогично ведут себя и те, кто тоскует по коммунистическому прошлому: раз прошлое кануло в Лету, то нечего и пытаться что-либо делать ради изменения ситуации. Именно поэтому подавляющее большинство этих людей индифферентны к политической деятельности; они не способны к созданию политических партий, целью которых была бы борьба за возврат коммунизма. Вместо этого они уютно устраиваются в роли страдающей жертвы. Парадокс заключается в том, что, желая в прошлом конца коммунизма, они никогда не рассчитывали, что их желанию суждено исполниться. Сегодня же они мечтают вернуься под надежную сень коммунистических институтов, осознавая, что это никогда не случится."

"Своей знаменитой теорией "покрывающих воспоминаний" [Deckererinnerung] Фрейд показывает, что память человека не адекватна действительным событиям, что она помогает ему покрывать забвением то, о чем он вспоминать не желает. Таким образом, то, что является важным, остается вытесненным, а то, что значения не представляет, оседает в памяти <...>
Субъект производит эти замещающие воспоминания ради спасения от других, травмирующих, воспоминаний с тем, чтобы история, которую он рассказывает самому себе, не теряла своей целостности.
В социальном контексте подобное вытеснение культурной памяти происходит постоянно. В Словении, например, христианские демократы отстаивают права матерей на трехлетний отпуск по уходу за ребенком; по их мнению, это должно повысить крайне низкий уровень рождаемости, решить проблему безработицы и, что самое главное, гарантирует детям родительскую заботу в столь важные для их развития годы. В поисках аргументов эти политики обращаются к образу счастливой семьи прошлого: люди тогда жили по преимуществу в сельских общинах, окруженные многочисленными домочадцами, а дети были окружены родительской любовью и вниманием, матери же не работали и могли целиком посвятить себя воспитанию детей. Очевидно, что подобного рода счастливых семей никогда не существовало. Вытесненные воспоминания - воспоминания о родительском безразличии, даже насилии, которое на самом деле характеризовало семью до прихода современного общественного уклада. В прошлом в сельских общинах дети воспринимались как необходимая рабочая сила и обращались с ними крайне плохо: пеленали их так, что они не могли даже пошевелиться, им давали алкоголь, чтобы они не кричали, их кормили вместе с прислугой и т.д. Парадоксальным образом в ностальгии по прошлому правого толка об этом насилии совершенно забывают."

"Аналогичным образом можно понять ностальгические воспоминания о социализме как попытку обрести в постсоветском хаосе хоть какую-нибудь стабильность, найти символический порядок, обеспечивающий идентичность. Но в этих воспоминаниях мы сталкиваемся с другой проблемой, - как нам относиться к наследию прошлого: как новому режиму "стереть" память о режиме предшествующем, память, воплощенную в коммунистических монументах, архитектуре и т.д.?
Здесь мы не должны путать то, как воспринимают эту проблему сами жители Восточной Европы, и то, как ее воспринимают западные средства массовой информации. После падения коммунистических режимов в Восточной Европе начался демонтаж коммунистических памятников, и некоторые западные интеллектуалы открыто критиковали подобные действия, поскольку для них уничтожение монументов - это стирание памяти. Такой взгляд представлен в посвященном снятию советских памятников в России документальном фильме Марка Льюиса и Лоры Малвей "Обесчещенные монументы" (1992). В фильме проводится параллель между тем, как уничтожают коммунистические монументы посткоммунистические власти, и тем, как низверглаи памятники царизма большевики. В обоих случаях пьедестал сохраняется, меняется лишь возвышающаяся на нем статуя героя. Подобное сравнение предполагает, что и прошлые, и нынешние правители не отличаются в обращении с исторической памятью и что усердное разрушение старых монументов не позволит обществу порвать с прошлой революционной идеологией.
Простой ответ на такого рода критику заключается в том, что ни один новый режим, приходящий к власти после более или менее жестокого переворота, не миновал разрушения картин и статуй предыдущих правителей, особенно если правители эти были тоталитарными диктаторами. В тех странах, где смена власти происходит демократическим путем, памятник нового президента с легкостью устанавливается рядом с памятником предыдущему. Однако при авторитартном режиме или в стране, где новый демократический режим заменяет предыдущий тоталитарный, не стоит ожидать, что всё именно так и произойдет. Если мы вспомним постгитлеровскую Германию, то понятно, что нам не придет в голову искать в публичных местах портреты фюрера, хотя они и являют собой часть немецкой исторической памяти.
Взгляд западного человека на посткоммунистическое разрушение памятников как на варварское разрушение истории - это отнюдь не нейтральный взгляд. Здесь мы опять сталкиваемся с представлением, что житель Восточной Европы принципиально отличается от западного человека; а это означате, что он не способен относиться к своей истории "цивилизованно". С одной стороны, легко согласиться, что разрушение памятников является не самым адекватным способом для преодоления обществом фрустрации и что символические останки предыдущего режима не могут быть с легкостью выметены за порог, однако, с другой стороны, нельзя ожидать, что простое сохранение памятников может помочь совладать с травмой, оставленной предыдущим режимом.
Интересную мысль по поводу того, как спасти монументы советского прошлого, высказали русско-американские художники Комар и Меламид. На их взгляд, такого рода памятникам должна быть предписана новая "полезная" роль. Так, из бюстов Ленина они предлагают сделать подсвечники, дабы воплотить ленинскую мечту - освещать путь в будущее; статуи Маркса, по их мнению, должны быть перевернуты с ног на голову, поскольку именно так Маркс поступил с философией Гегел; а монументальные статуи легендарных революционеров следует выдвинуть немного дальше края пьедестала, чтобы их марширующие ноги повисли в воздухе, символизируя беспочвенность коммунистических проектов."

"... людьми движет отнюдь не только лишь стремление к счастью, наоборот, особое наслаждение они могут находить в страдании. <...> Стремление же избежать страдания присуще как раз животным, чье существование определяется инстинктом самосохранения. Человека, как существо говорящее, отличает склонность к самоуничтожению, то есть, влечение к смерти."
"Пожалуй, человеку труднее выучиться собачьей самодостаточности, чем собаке выучить человеческий язык."

"Мы являемся свидетелями роста культурного релятивизма, запрещающего любого рода вторжение в другие культуры и отказывающего в существовании и применении представления об универсальных ценностях западной цивилизации. Эти релятивисты заявляют примерно следующее: "Мы допускаем, что в прошлом наша культура была империалистической, но теперь мы отказываемся от этого прошлого и идем навстречу культурным различиям; поэтому мы считаем, что так называемые "всеобщие" ценности нельзя навязывать другим".
Подлинная последовательность и логичность в защите культурного релятивизма потребовала бы от нас уверенности в том, что не нам судить и не нам противостоять тоталитарным режимам (фашистскому, сталинскому, исламскому фундаментализму и т.д.), поскольку все они возникли исторически при различных обстоятельствах, обстоятельствах отличных от наших. Культурные релятивисты вынуждены занять следующую позицию: "Мы не согласны, но не имеем права бороться с теми, чья культура отлична от нашей". Такую позицию в наши дни зачастую занимают западные правительства, сталкивающиеся с вооруженными конфликтами в разных странах мира, от Боснии и Руанды до уже забытой истории с Восточным Тимором (если вспоминать лишь наиболее жестокие события). Однако когда речь идет о таких странах, как Куба или Ирак, то культурные релятивисты превращаются в защитников всеобщих прав человека и совершенно забывают о праве кубинцев и иракцев определять их собственные ценности."

"Права человека были изобретены в эпоху Просвещения, когда субъект начал рвать связи со своей традицией. С этого времени немало копий было сломано в политической борьбе за создание никого не ущемляющих прав человека. Сегодня сам принцип прав человека предполагает уважение к субъекту, невзирая на его пол, возраст, расу и т.д. Таким образом, наше понимание уважения радикальным образом отличается от того уважени, о котором говорят защитники клитородиктомии. Они могут уважать только инициированную женщину, но не женщину вообще. Подобным образом в некоторых культурах женщину уважают только в том случае, если лицо ее скрыто под паранджой.
Современное понимание прав человека также включает в себя идею свободы выбора. Широко распространенное либеральное отношение к клитородиктомии включает, например, представление о том, что женщинам нужно рассказывать о мучительной природе этого ритуала, и, если образованная женщина будет по-прежнему настаивать на обрезании, тогда "просветителям" ее ничего не остается, как в бессилии сказать: "Ну что еще мы можем сделать... таков ее выбор". ... образование не просто обустраивает нейтральную территорию, на которой субъект может делать свой свободный выбор, но оно навязывает определенную господствующую идеологию. Подобным образом, но на другом уровне, этническая община, которой принадлежит субъект, налагает на него свои идеологические догматы."

"Молодежь обычно объясняет свою страсть к татуировкам и пирсингу желанием избежать давления господствующей индустрии моды. Средства массовой информации бомбардируют их эталонами красоты, и один из путей противопоставить себя насильственной идентификации - предпринять реальные меры, т.е. пометить тело так, что изменить этого уже нельзя."

"Нам всегда было известно, что Большой Другой - фикция и что люди, по крайней мере отчасти, притворяются, отправляя государственные, религиозные и семейные ритуалы. Большую часть времени мы верим только в то, что другие верят во все эти ритуалы, а сами мы следуем им, чтобы не обидеть этих самых других. Эта вера в веру других показательна на примере родителей, притворяющихся, что они играют в Деда Мороза, потому что в него верят дети. Однако, когда дети узнают, что Дед Мороз - просто выдумка, они все же продолжают верить в него, чтобы не обидеть родителей, которые по-прежнему верят, что дети верят в Деда Мороза."

Книга в формате pdf доступна здесь. Интересующимся советую сразу скачать, потому что она запросто может исчезнуть в любой момент.
Tags: 20 век, reading the world, Балканы, Европа, английский язык, анорексия, женское обрезание, идентичность, любовь, образ тела, психоанализ, расизм, русский язык, цитаты
Subscribe

  • Вера Гедройц

    Уважаемые читательницы, дудл сегодня видели? Всем рекомендую пост о биографии Веры Игнатьевны: https://fem-books.livejournal.com/1210822.html…

  • Стефания Хлендовская

    Стефания Хлендовская (18 апреля 1850 — 7 марта 1884) – польская писательница. Сведения о ней довольно скудны, даже портрет не удалось…

  • Марыля Вольская

    Марыля Вольская (13 марта 1873 — 25 июня 1930) — польская поэтесса и писательница из Львова. Писала под псевдонимом "Иво…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments